Полынь - 2, глава 31 Полина лежала в своей комнате в тёплой, уютной постели, но сон н... — 30 августа 2026 г. в 14:42:10.569
Полынь - 2, глава 31 Полина лежала в своей комнате в тёплой, уютной постели, но сон не шёл к ней. В доме Василия Егоровича было тихо, лишь за окном завывал ветер, да дождь со снегом стучал в стёкла, создавая мерный, однотонный ритм. Она переворачивалась с боку на бок, комкала подушку, но сон не шёл, а сердце билось тревожно и неровно, и в груди разрасталась тяжёлая, липкая тоска. Полине казалось, что воздух в комнате стал густым и давящим, как перед грозой. Она приподнялась на локте, прислушиваясь к тишине. Где-то внутри неё нарастало гнетущее ощущение, будто что-то случилось. Что-то страшное, непоправимое. Она чувствовала это каждой клеткой своего тела, каждой ниточкой своей души. Ей казалось, что Стас зовёт её, что его голос звучит где-то далеко, в самой глубине ночи, и этот зов пронизывает её, заставляя сердце сжиматься от боли. Она не выдержала. Медленно встала с кровати, накинула на плечи тёплую шерстяную шаль и вышла на крыльцо. Холодный, пронизывающий ветер ударил в лицо, взметнул волосы, и она поёжилась, но не ушла. Прислонившись спиной к деревянному косяку, она смотрела в ночь – в мутное, беззвёздное небо, в раскисшую дорогу, которая уходила в мрачный, неуютный в такую непогоду лес, в темноту. Дождь со снегом хлестал по её лицу, но она не замечала холода. – Стас, – мысленно говорила она, и её дыхание вырывалось облачками пара в холодный воздух. – Я знаю, что с тобой что-то случилось. Я чувствую это. Не уходи, пожалуйста. Не оставляй меня. Я здесь, я жду тебя. Ты слышишь? Я люблю тебя. Я буду ждать столько, сколько нужно, хоть всю жизнь. Только возвращайся. Слышишь? Пожалуйста… Стас… Тишина была ей ответом. *** Гальперин стоял на коленях перед Бурым, и его лицо, всегда такое надменное и холодное, теперь было искажено от страха. Он униженно хватал Бурого за полы дорогого пиджака, цеплялся за его руки, готовый ползать у его ног, лишь бы сохранить себе жизнь. Слёзы текли по его щекам, пот выступил на лбу, а голос его срывался на жалобный, умоляющий шёпот. – Егор, прошу тебя, – говорил он, задыхаясь, и каждое его слово было пропитано отчаянием. – Я отдал тебе всё! Всё, что у меня было! Бизнес, счета, недвижимость – всё переписал на тебя! Ты теперь владеешь всем, что я строил годами! Я обнулил свои счета, я оставил себе только жизнь! Отпусти меня! Прошу! Бурый смотрел на него с отвращением. Он стоял неподвижно, скрестив руки на груди, и его взгляд был холодным и равнодушным. Он не чувствовал жалости. Он видел перед собой человека, который когда-то был его другом, а потом предал и стал врагом. И теперь этот враг скулил у его ног, как побитая собака. – Думаешь, деньги могут всё исправить? – спросил Бурый, и голос его прозвучал глухо, как удар колокола. – Или ты привык считать меня продажным, а, Владик? А, может быть, я должен забыть те шесть лет, что провёл за решёткой, пока ты на свободе за мой счёт питался рябчиками и ананасами, валяя по кроватям сытых баб? Гальперин вздрогнул, и его лицо стало ещё бледнее. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Бурый не дал ему и слова вставить. Он наклонился к нему, и в его глазах загорелся холодный, недобрый огонь. – Я тебе доверял, Владик, – сказал он, и каждое его слово было как пощёчина. – Я не был вором, я не был бандитом в том смысле, в каком ты меня выставлял. Я просто делал свой бизнес, как и ты. Но ты решил, что сможешь избавиться от меня, подставил, подослал ко мне своего юриста, подсунул фальшивые документы. И меня прикрыли на шесть лет, Владик! Шесть, мать его, лет… в камере со всякими отбросами… И всё это время, ты жировал и пожинал плоды моих трудов. Он выпрямился, и его голос стал тихим, почти ласковым. – Ты украл у меня шесть лет. А теперь думаешь, что я отпущу тебя, потому что ты вернул мне мои же капиталы? Нет, Владик… Нет… Завтра тебя найдут холодного, и я лично приду на твои похороны, чтобы полюбоваться делом рук своих. Ты правильно сделал, когда приблизил к себе Стаса, он долго защищал тебя, а ведь я не раз пытался переманить его к себе. Но это же Вепрь, он не та