(Продолж. поста) — 23 мая 2026 г. в 18:02:30.402
(Продолж. поста) Он смотрел на Эльбрус и чувствовал странную вещь: будто вся его огромная, тяжелая, дорогая жизнь вдруг оказалась маленькой и ненастоящей. — Мышь, — тихо сказал он. — А ты счастливой была когда-нибудь? Люся задумалась серьезно, по-настоящему. — Сейчас. — Нет. Я не про сейчас. Вообще. Она пожевала губу. — Наверное... когда мама еще не болела. Мы летом на Бештау ходили. У нас денег почти не было, но мама пирожки жарила с картошкой и яйцом. И термос старый был с ромашковым чаем. И вот идешь вверх, жарко, тяжело, а потом садишься — и весь мир внизу. И кажется, что всё впереди. Она улыбнулась. — А потом как-то всё быстро стало позади. Ягужинский усмехнулся. — У всех так. Он хотел сказать еще что-то важное, взрослое, философское... но телефон в кармане вдруг ожил и завибрировал так резко, словно змея дернулась под тканью. На экране высветилось: “Министр”. Миша посмотрел на горы. Потом на Люсю. Потом снова на телефон. И почему-то почувствовал почти физическую ненависть к этому маленькому предмету. — Не бери, — тихо сказала Люся. И он неожиданно для самого себя не взял. Телефон звонил еще дважды. Потом пришло сообщение. Потом еще одно. Потом наступила тишина. Люся осторожно положила голову ему на плечо. — Всё же хорошо сейчас, да? И тут произошло то, чего с Михаилом Михайловичем Ягужинским не случалось примерно с девяносто восьмого года. У него защипало в глазах. Он резко встал. — Поехали вниз. — Что случилось? — Ничего. Просто поехали. Но спускаться пришлось медленно. В горах уже начинал натягиваться вечерний туман. Джип переваливался по камням, Люся что-то рассказывала про водопады, про сусликов, про школьную экскурсию, а Ягужинский молчал всё тяжелее и тяжелее. У самого спуска к ущелью они увидели старика. Тот стоял прямо посреди дороги возле старого “уазика” с открытым капотом и спокойно курил трубку, словно ждал именно их. — Помочь? — крикнул Миша, притормаживая. Старик посмотрел внимательно. Потом вдруг сказал: — Тебе уже не помочь. И усмехнулся. Люся испуганно ойкнула. А Ягужинский неожиданно рассмеялся. — Это почему же? — Потому что поздно. Старик подошел ближе. У него были удивительные глаза — веселые и очень уставшие одновременно. — Ты ведь думаешь, что у тебя беда впереди. А она у тебя давно уже случилась. Ягужинский вдруг перестал улыбаться. Старик постучал пальцем по его груди. — Здесь всё умерло давно. Просто ты только сейчас заметил. И, будто сказав что-то совершенно бытовое, спокойно полез обратно под капот. Люся шепнула: — Поехали отсюда... Они тронулись. Минут пять ехали молча. Потом Люся не выдержала: — Дурак какой-то. Но Ягужинский вдруг сказал: — Нет. Не дурак. И впервые за долгие годы подумал о том, что, возможно, вся его жизнь действительно была чем-то вроде очень дорогого санатория. С хорошим коньяком. С красивыми женщинами. С отдельной виллой. Где человек лечит всё, кроме души. А ночью, уже в санатории, когда Люся спала, свернувшись калачиком у него под боком, Ягужинский тихо вышел на веранду. Гора Пашук темнела вдалеке. Телефон лежал на столе. На экране было двадцать семь пропущенных. И одно короткое сообщение от Игоря: “Мишель. Не возвращайся в Москву. Утром будут аресты.” Он долго смотрел на эти слова. Потом поднял глаза на горы. И впервые в жизни совершенно отчетливо понял две вещи. Во-первых — всё кончилось. А во-вторых — возможно, только сейчас всё по-настоящему начинается.