Переводчик Корней Чуковский сделал из этой религиозно-философской драмы гимн материализ...
Переводчик Корней Чуковский сделал из этой религиозно-философской драмы гимн материализму, труду и торжеству человеческого разума. Робинзон в его трактовке становится своеобразным прообразом «советского человека»: он абсолютно рационален, надеется только на свои силы, побеждает природу упорным физическим трудом и организует образцовое социалистическое хозяйство на необитаемом острове. Все, что для этого понадобилось: убрать ключевой эпизод романа. Помимо пороха и инструментов Робинзону удается спасти три Библии. Он строит свой "материалистический рай" ровно до того момента, когда заболевает лихорадкой. Находясь на грани смерти, в бреду, он видит страшное видение: с грозовой тучи сходит человек в пламени и угрожает ему копьем за то, что он не раскаялся. Полностью обессилев и отчаявшись, Робинзон открывает Священное Писание, читает псалом «Призови Меня в день скорби; Я избавлю тебя», плачет и впервые в жизни искренне молится Богу. С этого начинается его духовное исцеление. Этот момент из перевода Чуковского полностью пропал: Робинзон преодолевает болезнь исключительно благодаря своей стойкости и лекарственным травам. Также, как исчезла и вся дальнейшая основная линия: то, как ежедневное чтение Писания, утешает героя в моменты отчаяния и постепенно внутренне его меняет. Их отношения с Пятницей сводятся к схеме "хозяин и слуга", хотя в оригинале Робинзон приводит его к Богу и относится к этому несчастному язычнику, скорее, как учитель к ученику. Он спасает его дважды: сначала от смерти физической, а затем и от смерти духовной. И не просто учит его английскому языку и стрельбе из ружья (как это дано в переводе), но ведёт с ним сложные теологические споры о добре и зле, Боге и дьяволе. Необитаемый остров и Робинзон, и Пятница покидают совершенно другими людьми, нашедшими себя и встретившими Бога на краю земли. 4. Мне сложно оценить, стали бы эти книги в свое время столь массово популярными у подростков, если бы их не сократили. В 12 лет я читал один из сложнейших романов Гюго - "Отверженные", но среди своих сверстников был в этом смысле, скорее, исключением. Прочел бы, наверное, и "неадаптированного" Майн Рида. По крайней мере, хотя бы не заблуждался бы, будто существуют какие-то особые "приключенческие" произведения, в которых могут действовать яркие, глубокие и привлекательные герои, совершенно лишенные религиозной рефлексии. И теперь я понимаю, почему эти как бы "нерелигиозные" книги ухитрялись воспитывать в нас, детях, столь высокие моральные и нравственные принципы: любовь, верность, благородство, жертвенность. Евангельский дух жил в этих романах даже после того, как из них были выброшены прямые упоминания и размышления о Боге. Наверное, этот Божественный Свет всегда будет исходить из тех произведений (книг, картин, музыки), которые впитали Его в себя, как ты их ни старайся отцензурировать и оскопить. Иоанн Бурдин.