онче на бас. — 17 июля 2026 г. в 16:25:00.951
онче на бас. Когда мы заперлись в студии, я наконец-то почувствовал то, что потерял в Blink-182 — абсолютную свободу. Никаких менеджеров, никаких требований лейбла выдать хит для радио вроде All The Small Things. Том играл тяжелые, меланхоличные аккорды, а я мог извращаться за установкой как хотел. В песне I Feel So я выдал взрывной, рваный панк-ритм, который переходил в практически эмбиентовые, воздушные паузы. В And I я добавил глубокие, качающие биты, которые подсмотрел у хип-хоп продюсеров. Мы записали альбом на одном дыхании. Это была темная, взрослая, очень интимная пластинка. И она была чертовски хороша. Но мы совершили одну роковую ошибку — мы ничего не сказали Марку. Когда Марк узнал о существовании Box Car Racer, для него это был удар в спину. Он почувствовал себя преданным. Его лучшие друзья, его группа, его ритм-секция и главный гитарист ушли за его спиной делать проект, который звучал круче и глубже, чем Blink. Я помню этот тяжелый, ледяной разговор на репетиции. Марк смотрел на нас, и в его глазах была неподдельная обида. — Если вы хотели играть такую музыку, почему мы не могли сделать это в Blink? — спросил он. Том что-то мямлил про то, что это «просто сайд-проект», но трещина была сделана. И эта трещина пошла через весь фундамент нашей основной группы. Box Car Racer поехали в короткий тур, альбомы разлетались огромными тиражами, песня I Feel So рвала чарты MTV, но над Blink-182 нависла тень конца. Атмосфера между Томом и Марком превратилась в перманентную холодную войну. Они общались только через юристов или менеджеров. Гетто-панк и уличная кровь: Transplants Если Box Car Racer был меланхоличным бунтом Тома, то моим личным и самым агрессивным манифестом стали The Transplants. Я всегда жил хип-хопом. Пока парни слушали NOFX и Green Day, в моих наушниках крутились кассеты Cypress Hill, Ice Cube и Wu-Tang Clan. Я обожал этот тяжелый, грязный уличный кач. И в 2002 году судьба свела меня с Тимом Армстронгом — лидером культовой панк-группы Rancid. Тим — это ходячая легенда улиц, чувак с хриплым голосом, забитый татуировками до неузнаваемости, который жил по законам старой школы. Тим создавал проект на стыке панка, хип-хопа и рэгги. Он пригласил парня по имени Роб Астон (Skinhead Rob), который не был музыкантом, но был настоящим уличным псом с читкой, от которой мурашки шли по коже. Когда они позвали меня за барабаны, я понял: вот оно. Это то место, где я смогу соединить всё, что люблю. Мы собирались в подвале дома Тима в Лос-Анджелесе. Там пахло дешевым пивом, марихуаной и сыростью. Никакого глянца MCA Records. Мы записывались на старые лоу-фай микрофоны. Тим включал какой-нибудь зацикленный хип-хоп сэмпл или играл жесткий ска-рифф, а я садился за установку и начинал наваливать сверху. В Transplants я впервые по-настоящему реализовал свою страсть к хип-хоп ритмике в живом исполнении. Я играл быстрые перебежки на хэйте, которые обычно программируют в драм-машинах Roland TR-808, но делал это руками, на бешеной скорости. Наш главный хит Diamonds and Guns — это был чистый культурный шок для 2002 года. Этот цепляющий фортепианный сэмпл, жесткая читка Роба, припев Тима и мои ломаные, качающие барабаны. Мы создали новый жанр — гетто-панк. Работа в Transplants вытащила меня из депрессии. Роб и Тим были простыми ребятами, они не парились из-за корпоративных контрактов. Мы могли после студии поехать на лоурайдерах по ночному городу, зависнуть с парнями из уличных банд, и там я чувствовал себя живым. Там не было фальшивых улыбок поп-индустрии. Музыка Transplants была грязной, опасной и честной. Она пахла порохом, потом и ночным Лос-Анджелесом. Этот опыт полностью переформатировал мое мышление как барабанщика. Я понял, что рок-музыка слишком долго была закрыта в своей коробке. Я хотел разрушить эти стены. Я начал делать ремиксы на хип-хоп треки, играть лайв-сеты с диджеями (так позже родился наш дуэт с DJ AM). Я показал рэп-индустрии, что живые барабаны могут качать сильнее, чем любой электронный бит. Одноименный а