— Уйдёт, никуда не денется. Ещё на метр ей не вскарабкаться, поди не доберётся до нас, ...
— Уйдёт, никуда не денется. Ещё на метр ей не вскарабкаться, поди не доберётся до нас, — проворчал старик и потрепал собаку за ухом. Потом он устроился на самодельной кровати, покрытой тремя советскими матрасами, и укрылся шерстяным одеялом. Веста свернулась у двери, напоминая лохматый, подгоревший калач. За окном шумела река – не сердито, а будто напевая протяжный древний мотив. Под эту мерную колыбельную собака и её хозяин погрузились в безмятежный сон. Ночью Веста проснулась. Она подняла голову, навострила уши. Ровный, нарастающий гул – как будто где-то далеко гудела труба или шёл поезд. Время шло, и звук становился всё глубже, ниже, ближе. Собака слушала. Не плеск, не журчание – глухой мощный гул, от которого вибрировал пол. Это шла река, точно решив напомнить, кто здесь хозяин. Веста залаяла – коротко, резко, настойчиво. Но спящий Матвей ничего не слышал: после тяжёлого дня организм требовал основательного отдыха. Тогда собака залаяла снова, подошла к кровати, ткнулась мокрым носом в свисающую руку. Матвей заворочался. Она ткнулась ещё раз, заскулила, и старик наконец проснулся. — Что? — пробормотал он впотьмах. Потом сел, протирая глаза, засветил походный ночник. Веста метнулась к лестнице, вернулась, снова метнулась. В глазах её застыла тревога, а движения выдавали нетерпение. — Да что с тобой? — недовольно проворчал хозяин и пошёл за собакой. Луч света от фонаря скользнул по полу первого этажа, и тут Матвей наконец увидел. Вода, уже стоящая у самого крыльца, начала подтапливать дом. Старик бросился наверх, оделся, после чего, шлёпая по мокрому полу первого этажа, под жалобный скулёж Весты распахнул входную дверь. Холодный воздух ударил в лицо, а вместе с ним – запах реки и тины. Там, где ещё вечером оставался сухой берег, где стерёг сушу пролесок, теперь блестела ровная тёмная поверхность воды, подобравшейся к самому дому. Остров уходил под воду: постепенно, но неотвратимо. Причал тоже затопило, однако сама лодка осталась на месте: привязанная, она покачивалась на волнах метрах в ста от крыльца. — Что ж, делать нечего, — тихо сказал Матвей стоящей у ног Весте. — Пойдём... ***** Большего ей и не требовалось. Собака вошла в воду первой – без колебаний, без заминки. Просто шагнула с крыльца и поплыла – ровно, уверенно, будто знала, куда и зачем. Матвей вздохнул и, перекрестившись, начал спускаться по ступеням. Длинный шест помогал держать равновесие и ощупывать землю, за несколько часов превратившуюся в неверное дно. Холод сковывал ноги, но первые полпути выручали болотники, поднимавшиеся выше середины бедра. Но вот плеснула в сапог первая волна, тотчас за ней – вторая, и вскоре старик оказался по пояс в ледяной воде. Холод сжал, скрутил вмиг одеревеневшие мышцы, попытался выбить из груди весь воздух. Матвей сдюжил: крикнул, отдышался и упрямо пошёл вперёд, неся за согбенными плечами все свои семьдесят три года. Течение сносило. Ноги скользили по невидимому глинистому дну, покрытому травой. Старик упал: ушёл с головой, вынырнул, откашлялся, встал. И двинулся дальше. Снова потянуло в сторону, шест не спас. Матвей припал на колено и на этот раз встал не сразу: руки тряслись, ноги отказывались слушаться. Лодка покачивалась в двадцати метрах, но и воды уже стало по грудь. От холода коченеют мышцы, диафрагма отказывается впускать в лёгкие кислород... — Веста! Когда Матвей уже почти потерял надежду, понимая, что его стариковских сил не хватит, чтобы одолеть могучую реку, собака развернулась и поплыла обратно, навстречу хозяину. Лохматая мокрая голова с торчащими над водой ушами быстро приближалась. Доплыла, ткнулась в плечо, поднырнула под руку. Старик ухватился – не за ошейник, а за загривок, – и Веста потащила. «Давай, родная, выручай», — молил про себя Матвей, от холода уже не в состоянии говорить. Он двигал ногами, держась за собаку, и эти последние, самые тяжёлые метры они одолели вместе. У лодки старик собрал остатки сил, навалился грудью на округлый борт и перевалился на дно. Он рухнул навз