о в горле, а руки тряслись так, что пришлось вцепиться в теплую, живую, надежную собачь...
о в горле, а руки тряслись так, что пришлось вцепиться в теплую, живую, надежную собачью шерсть, чтобы окончательно вернуться в реальность. Пес лежал, не шевелясь, позволяя цепляться в себя сколько угодно, и тихо поскуливал от сочувствия, пока хозяин понемногу не выровнял дыхание. Той ночью Миша больше не заснул. Он поднялся, умылся в ванной холодной водой, заварил себе крепкого чая, уселся на кухне у окна и долго смотрел, как раскачиваются у фонаря мокрые ветки яблони, отбрасывая на потолок дрожащие, беспокойные тени. А Гарик устроился у его ног, положив голову на тапок. Так, вдвоем, они и встретили утро... ***** День выдался тяжелым. Миша, не выспавшийся, бледный, ходил по квартире из угла в угол, садился в кресло, тут же вставал, снова садился, бормотал что-то себе под нос, то и дело бросая на сервант взгляды, в которых читалась настоящая мука. Гарик, обеспокоенный не на шутку, ходил за ним следом. Тыкался носом в руку, пытаясь привлечь внимание, но хозяин, казалось, его не замечал, целиком поглощенный какой-то внутренней борьбой. Отражалась она в его лице сменой выражений быстрее, чем меняется погода в октябре. А потом Миша решительно, будто на что-то окончательно решившись, подошел к серванту и достал ту самую злополучную бутылку... Гарик замер, тревожно наблюдая за хозяином. Руки Миши заметно дрожали, пока он держал бутылку перед собой, разглядывая этикетку с тем же выражением, с каким смотрят на старого знакомого, явившегося не ко времени и не к месту. Лицо его побледнело еще сильнее, на лбу выступила испарина. Пес, не в силах больше выносить эту немую сцену, бросился к нему и вцепился зубами в штанину, осторожно, но настойчиво потянул назад, к дивану, всем своим собачьим существом умоляя: не ходи туда, останься здесь, со мной, забудь... Но Миша мягко отцепил зубы Гарика от ткани и все же двинулся на кухню. Двинулся медленно, тяжелой, обреченной походкой, и Гарик поплелся следом, готовый, кажется, на любую крайность, лишь бы отвести беду. На кухне Миша остановился у раковины, поставил бутылку на край стола, долго смотрел на нее, а после, взяв в руки, открутил крышку неспешным, почти торжественным движением. Поднес горлышко к носу, вдохнул – глубоко, с видимым наслаждением, зажмурившись на мгновение, будто вспоминая что-то далекое и приятное. Гарик, наблюдавший эту сцену с замиранием сердца, приготовился к самому худшему... А потом Миша, все так же неспешно, перевернул бутылку над раковиной и вылил содержимое – до последней капли, глядя, как янтарная жидкость уходит в темное жерло слива, унося с собой вместе с запахом коньяка его прошлое. — Вот так-то, брат, — сказал он, повернувшись к Гарику. Голос его, впервые за то тяжелое утро, зазвучал привычно. Гарик, почувствовав, как отпускает наконец тревога, не удержался – вскочил на задние лапы, положил передние хозяину на грудь и лизнул в подбородок с таким восторгом, что Миша, не удержавшись, рассмеялся. С того дня жизнь их потекла своим чередом... Миша завел привычку бегать по утрам в парке. Сперва нехотя, отдуваясь через сто метров, но постепенно втянулся, и уже через месяц пробежка давалась ему значительно легче. Гарик неизменно бежал рядом, чувствуя себя при этом не просто собакой на прогулке, а кем-то вроде личного тренера и телохранителя в одном лице, вернее, морде, и с каждым таким утром гордость за хозяина в его собачьем сердце крепла все больше. А однажды – Гарик хорошо запомнил то утро, морозное, с первым настоящим инеем на ветках, – на привычной аллее парка им повстречалась женщина, тоже бегавшая по утрам, миловидная, с приветливой улыбкой и удивительно ласковым, спокойным голосом, который сразу понравился Гарику куда больше, чем прочие голоса случайных прохожих. Женщина наклонилась, потрепала Гарика за ушами, будто делала это уже тысячу раз, и сказала Мише что-то веселое про погоду, а тот, к удовольствию пса, ответил ей не привычным смущенным бормотанием, а легкой шуткой, от которой незнакомка звонко рассмеялась. Гарик, труся рядом с ними