Вредная привычка
Вредная привычка ВЛАДИМИР МАТВЕЕВСКИЙ Пес, не в силах больше выносить эту немую сцену, бросился к нему и вцепился зубами в штанину, осторожно потянул назад, к дивану, словно умоляя: не ходи туда, останься здесь, со мной, забудь... Если породу Гарика определить не взялся бы и самый амбициозный кинолог, то характером он обладал очень даже определенным. Вдумчивым, склонным к долгим и обстоятельным размышлениям, особенно в часы, когда хозяин задерживался на работе, а сам Гарик лежал на коврике у двери, положив тяжелую голову на лапы. В эти часы он предавался философии в наиболее чистом, собачьем виде: без непонятных слов, зато с полным погружением. Размышлял он обычно о вещах простых и важных – о том, отчего осень пахнет именно так, влажно и горько, будто где-то далеко жгут сухие листья; о том, почему хозяин в последнее время стал возвращаться домой пружинистой походкой, будто скинул невидимый груз. Думал он и о самом хозяине – Михаиле Петровиче, участковом терапевте, человеке, которого любил безоговорочно и безусловно, как умеют любить, пожалуй, только собаки. А любить было за что. Миша – так его называли и пациенты, и соседи, невзирая на солидный уже возраст и не менее солидную комплекцию, – был врачом редкого сорта. Он выслушивал жалобы внимательно, вникая в каждую мелочь, и всегда старался помочь. Бабушки на участке его обожали, соседи уважали, а Гарик, подобранный им три года назад на автобусной остановке продрогшим щенком без роду и племени, и вовсе жизни без него не представлял. Была у Миши, впрочем, и слабость – слабость давняя и постыдная. Слабость эту звали проще некуда – выпивка. Человеческого облика он никогда не терял, скандалов не устраивал, но на его жизни слабость отражалась самым неприятным образом. Гарику запахи, исходящие в такие моменты от хозяина, решительно не нравились, но своего протеста он высказать никак не мог. Потому просто смирился. Но беспокоиться, конечно, не перестал... Случай, перевернувший их размеренную жизнь, произошел осенью. Миша, задержавшись после смены на дне рождения коллеги, вернулся домой далеко за полночь. Если говорить совсем честно, вернулся с посторонней помощью. Обнаружила его под утро тетя Зина на лавочке у подъезда, спящим самым безмятежным сном. Обнаружила в расстегнутом пальто, без шарфа и, что самое печальное, без кошелька, который то ли вытащил кто, то ли сам Миша посеял на полпути от праздничного стола до этой самой лавочки. Гарик встретил хозяина тем утром лаем куда более взволнованным, чем обычно. Учуял неладное задолго до того, как соседка с мужем довели незадачливого доктора до квартиры. Он долго потом крутился вокруг Миши, обнюхивал его со всех сторон, будто проверял, не растерял ли тот по дороге чего-нибудь еще, более важное, чем кошелек. Например, совесть. Миша, проспавшись и отогревшись, весь следующий день ходил хмурый и непривычно молчаливый – даже любимый сериал про бесстрашных хирургов смотрел без обычных комментариев. А вечером уселся на кухне напротив Гарика. Уселся и сказал: — Все, брат. Хватит. Позориться на старости лет на лавочках – это уже, как говорится, ни в какие ворота! Завязываю. Гарик интонацию уловил безошибочно – интонацию человека, принявшего важное решение, – и в знак солидарности положил тяжелую лапу хозяину на колено, что на собачьем языке означало примерно: «Я с тобой, Миш, чего бы нам это ни стоило». ***** Первые недели дались Мише на удивление легко – легче, чем он сам ожидал. Он выходил по вечерам гулять с Гариком и подолгу наматывал круги по осеннему парку, вдыхая запах палой листвы. Гарику эти прогулки нравились больше прежнего: хозяин шел ровным, уверенным шагом, часто останавливался, чтобы просто постоять, глядя на облетающие клены, и вздыхал. — Видишь, дружище, — говорил он псу, присаживаясь на скамейку и глядя, как тот деловито обнюхивает ближайший куст, — а ведь и без этого дела жить можно, оказывается. И воздух слаще, и сон крепче...