Обращался-то он к Гарику, но говорил это скорее самому себе. И сам же своим словам удив...
Обращался-то он к Гарику, но говорил это скорее самому себе. И сам же своим словам удивлялся. Гарик в такие минуты испытывал настоящую гордость за хозяина. Уж он-то знал, насколько трудно Мише справиться с роковой страстью. А такие трудные победы – самые ценные. Но осень, как известно, богата не только дождями, но и искушениями, и одно из них явилось в образе благодарного пациента – кряжистого мужчины по имени Семен Эдуардович, которого Миша недавно вытащил из скверной истории с воспалением легких, запущенным настолько, что дело едва не дошло до реанимации. Вовремя распознал неладное и отправил к коллегам. Семен Эдуардович, заглянувший на прием просто проведать да поблагодарить, принес с собой бутылку коньяка – дорогую, в красивой коробке с золотым тиснением, и вручил ее Мише с таким искренним чувством, что отказаться было решительно невозможно, не обидев человека до глубины души. — Да куда уж мне, — попытался было откреститься Миша, но благодарный пациент только замахал руками с таким видом, будто отказ от подарка был бы для него личной трагедией, и пришлось принять... Дома Миша долго вертел бутылку в руках, разглядывал этикетку с сомнением, а после, вздохнув, отнес ее в сервант, где хранилась старая хрустальная посуда, доставшаяся от бабушки, и задвинул подальше, за сервиз, будто это могло помочь. — Не передаривать же, — пробормотал он себе под нос, оправдываясь неизвестно перед кем – то ли перед Гариком, то ли перед собственной совестью. — Неприлично это как-то... С этого дня Гарик заметил в хозяине перемену – не бросающуюся в глаза, но вполне уловимую для существа, привыкшего понимать людей по малейшим движениям. Всякий раз, входя в комнату, где стоял сервант, Миша кидал туда короткий, опасливый взгляд – быстро, будто украдкой. А после спешил отвести глаза, словно застигнутый за чем-то неприличным. Гарик, следуя за хозяином по пятам, тоже начал коситься на этот сервант с настороженностью, хотя и сам толком не понимал, чего именно там следует опасаться. Уж не взорвется же эта бутылка? ***** Кошмар приснился Мише спустя две недели, в ночь особенно промозглую, когда за окном хлестал холодный дождь пополам с первым мокрым снегом, а ветки старой яблони под окном скреблись о стекло, будто просились внутрь, в тепло. Гарик, дремавший на коврике у кровати, проснулся резко, всем телом почуяв неладное. Хозяин метался во сне, бормотал что-то невнятное и тревожное. Мише в ту ночь снилось, что комната его наполнилась тьмой – не обычной темнотой, какая бывает ночью, а густой, шевелящейся, будто живой, — и из этой черноты медленно проступил силуэт: бесформенный, зыбкий, с очертаниями смутно знакомыми, напоминавшими то ли человека, то ли зверя из страшной сказки... Силуэт покачивался у самого серванта, и голос его – вкрадчивый, маслянистый, липнущий к самому нутру, шептал настойчиво, ласково, почти нежно: — Попробуй грамулечку, Мишенька. Одну только грамулечку, для сугреву, ночь-то, вон, какая холодная... Что за беда от одной стопочки? Никто и не узнает... Тихонечко, между нами… Миша во сне пятился, чувствуя, как ноги немеют от страха, а тень надвигалась неотвратимо, заполняя собой всю комнату, и голос звучал все ближе, все настойчивей, обволакивая сознание липкой паутиной слов, от которых, казалось, не найти спасения. Гарик, разумеется, никакой тени не видел, да и, по правде сказать, тень эта существовала лишь в истерзанном подсознании хозяина. Но зато он безошибочно почуял, как ужас накатывал на Мишу волнами. Ужас настоящий, вязкий, способный задушить не хуже реальной опасности. И Гарик поступил единственным известным ему способом, каким собака может спасти человека от невидимого врага – он запрыгнул на кровать, навалился теплым тяжелым боком на хозяина, закрывая его собой, будто и вправду мог заслонить от подступающей опасности, и глухо, утробно зарычал в темноту комнаты, туда, где, по его собачьему разумению, притаилось нечто недоброе. Миша, проснувшись от толчка, долго еще не мог отдышаться, сердце колотилось где-т