Пост будет длинный. Сразу предупреждаю. Но накипело. Сильно. — 25 августа 2026 г. в 10:40:20.791
Пост будет длинный. Сразу предупреждаю. Но накипело. Сильно. Так что кто не готов — листайте. А кто останется — просто дочитайте до конца. Сегодня утром не было постов. Потому что встречал гостью из Москвы как говорил ранее. Она прилетела с рабочим визитом к нам на объекты, на месторождения. По пути, пока ехали в офис, разговаривали: как там в Москве, как здесь. Я рассказывал, что только что вернулся из командировки из Москвы, а она — что оттуда, наоборот, к нам. И вот так, слово за слово, разговор ушёл в сторону, которую в деловых поездках обычно обходят. Зашла речь за СВО. И чтобы не сидеть в офисе, пока было время, предложил ей съездить в наш музей. Тот самый, который мы создали первыми в крае. Многие до сих пор не понимают, зачем это — собирать, возить, раскладывать по витринам то, что хочется забыть. А я вот точно знаю зачем. Чтобы глаза видели. Чтобы руки не забывали. Чтобы те, кто остался, имели место, куда приходят не смотреть, а вспоминать. Приехали туда. Она, конечно, была в шоке. Прошлась среди трофейных экспонатов. Что-то мы привозили сами, что-то снимали с тел ребят противника, что-то привозили нам наши бойцы — с выездов, с полей, из-под обстрелов. Показывали наше обмундирование, наши вещи — то, с чем мы воюем. Показали нашу проекцию штаба, наш аналог быта — то, каким он был там, на передке. Буржуйка, спальники, каски, исписанные маркером позывными, закопчённые котелки. Люди на гражданке смотрят на это как на декорации. А мы — как на часть себя. А потом, естественно, я провёл её в самую тяжёлую комнату. Комнату памяти. Она посмотрела. И была в шоке, когда узнала, сколько фотографий ещё не обработано. Сколько мы уже сделали. Как приходят сюда родственники, чтобы почтить память своих ребят. Как плачут матери. Как стоят подолгу у одной фотографии и молчат — потому что слов на это просто не существует. Я ей рассказал про отца, который приехал за шестьсот километров только ради того, чтобы постоять пять минут перед портретом сына. Пять минут. Потом развернулся — и уехал обратно. Он не плакал. Он просто стоял и смотрел. И это, наверное, страшнее любых слёз — когда человек уже выплакал всё, что мог, и осталась одна сухая пустота. Рассказал про матерей. Они приходят и не могут произнести имя сына вслух — потому что голос ломается. Приходят, приносят цветы, стоят и гладят фотографию, как живое лицо. Будто прикоснёшься — и он почувствует. Будто фотография тёплая. Рассказал про вдову, которая впервые зашла и просто сползла по стене. Её под руки выводили. Она всё повторяла одно и то же, как заведённая: «Я же говорила ему не ходить. Я же говорила». Будто бы её слова могли бы тогда что-то изменить. Будто бы кому-то на войне дают выбор. Пока бежали глаза по фотографиям, наткнулся на Ваньку Чёрного. Мы его шутливо называли — Ванька Тубик, или Ванька Туберкулёз. Это была первая командировка. Он приехал к нам смешанником — сменный состав, вошёл к нам в бригаду. Сел рядом, закурил, и как-то сразу стал своим. Вспомнил, как он курил сигареты «БТ-НЗ» — потому что курить больше было нечего, курево тогда было дефицитом страшным, делили по одной на троих. А потом дох от них, задыхался, кашлял так, что, казалось, лёгкие наружу выйдут. Вот отсюда и пошёл его позывной. Мы ржали, а он — вместе с нами. Такой он был. Свой до последнего. Помню ту ночь, когда мы лежали. Я спал, он был на дежурстве. И вдруг — его крик: «ЛОЖИСЬ!» И сразу взрыв. Миномётный обстрел. Он засёк свист, за долю секунды до того, как прилетело. Буквально вырвал нас из сна. Тогда он, можно сказать, всех нас спас, предупредил. А потом мы ещё с Тимохой вышли вместе — посмотреть, было интересно, что там на улице. Молодые, дураки, любопытство сильнее страха. И как раз тогда начали падать кассетные боеприпасы. Тот звук я не забуду никогда — как будто сверху рассыпали гайки, и каждая со своим свистом.