Артём улыбнулся в темноту, потёр руки и в трусах и футболке пошлёпал по коридору, предв...
Артём улыбнулся в темноту, потёр руки и в трусах и футболке пошлёпал по коридору, предвкушая, как зайдёт на кухню, поцелует маму в щёку и стащит кусочек чего-нибудь вкусного прямо из-под ножа. Распахнул дверь и замер, часто моргая от яркого света. Радостная улыбка сползла, сменившись выражением первобытного ужаса. За кухонным столом, застеленным клеёнкой, не было никакой хлопочущей матери. Там, расставив ноги в вязаных носках, сидел его суровый отец — Григорий Ильич. Человек старой закалки, по молодости вальщик леса, потом мастер цеха на пилораме. Мужик огромный, кряжистый, с пудовыми кулаками и взглядом, от которого у молодых рабочих мгновенно пропадало желание курить в неположенных местах. Рядом, прислонившись к подоконнику и скрестив руки, стояла Людмила Николаевна с таким же каменным лицом. Артём попятился, забыв, как дышать. Как отец тут оказался? До дома восемьдесят километров, ночь. — Здравствуй, сынок, — голос отца прозвучал убийственно тихо, свистящим шёпотом, чтобы не разбудить невестку. — Проходи, не стой на сквозняке, простудишься. Оказалось, как только Людмила Николаевна закрыла дверь гостевой, она набрала мужа: — Гриша, заводи машину, наш сыночек — производственный брак. Будем переделывать. Григорий Ильич молча оделся, прыгнул в старенькую «Ниву» и примчал в город посреди ночи. Людмила Николаевна тихо впустила его, чтобы никого не разбудить. — Пап, мам, а вы чего не спите? — проблеял Артём, пытаясь натянуть футболку. Григорий Ильич медленно поднялся, возвышаясь над сыном, сверля его тяжёлым взглядом. От отца пахло морозом, бензином и опасностью. — Мы, Артёмушка, жизнь твою инспектируем, — прошипел отец. — Мать звонит, плачет, говорит, сын совсем исхудал, жена не кормит. Я всё бросил, приехал поглядеть на «голодающее дитятко». А смотрю — ряха у тебя скоро в дверной проём не пролезет. — Пап, ну ты чего? Это Ксюшка, она обленилась, по дому ничего не делает. Вот я маму и позвал. Женщины должны уют создавать. Григорий Ильич тяжело положил ладонь сыну на плечо. Колени Артёма предательски подогнулись. — Женщины, сынок, никому ничего не должны. Особенно если пашут, как лошади, чтобы прокормить здоровую детину. Ты когда, трутень, последний раз за квартиру платил? А в магазин когда сам ходил, на свои? — Я творческим поиском занят, — пискнул Артём. — Я тебе сейчас такой поиск устрою, век не забудешь. Отец резко сунул руку за спину и вытащил то самое цветастое полотенце. Одним движением накинул его на шею сыну и завязал тугим узлом — получился импровизированный слюнявчик. В левую руку вложил кухонный нож, в правую — миску с нечищенной картошкой. — Твоё спасение от голодной смерти, — ласково, но с металлическими нотками произнесла Людмила Николаевна. — Ты же хотел домашних котлеток, сынок? Борщика? Вот сейчас своими ручками ты всё это и приготовишь. — Вы с ума сошли? Два часа ночи, я спать хочу. Григорий Ильич легонько, но крайне ощутимо потянул за него, как за импровизированный ошейник. — Упадёшь на диван — я из тебя самого отбивную сделаю. И тише тут, невестка спит. Пискнешь, звякнешь кастрюлей громче положенного — пеняй на себя. К утру чтоб на столе был завтрак, как в ресторане. Приступай. Путь к отступлению перекрыл необъятный корпус отца. Делать было нечего. Это была самая долгая, самая унизительная и самая поучительная ночь в жизни непризнанного гения. Артём, шмыгая носом, чистил картошку — сначала кусками по полсантиметра, получил подзатыльник: — Не транжирь продукт, ирод. Тоньше снимай. Резал лук, обливаясь слезами, словно хоронил всю свою свободную жизнь. Мать комментировала каждый его промах: — Мельче руби, это не дрова. Жена такие куски жевать не будет. Фарш вымешивай руками, а не гладь его, как кота. Вложи душу, ты же хотел уюта , создавай его.