#монолог Миры
#монолог Миры --- Она задыхалась в трясине собственных прегрешений, но, причиняя ему боль, не желала этого. Так выходило лишь потому, что только рядом с ним её внутренний ребёнок обретал одновременно и хрупкость, и покой. Лишь с ним она была наполнена — душой и телом, — когда все невзгоды мира норовили поставить её на колени. Однако она преклоняла их крайне редко и лишь перед собственной беззащитностью, в те мгновения отчаяния, когда силы иссякали, а сопротивляться становилось нечем. Она существовала, словно на необитаемом острове выживания. Её мир был темен и чужд для окружающих, любовь одновременно ослепляла её и разрушала изнутри. Она ненавидела эту реальность ровно настолько же, насколько жаждала дышать, но умирала при каждой потере себя, чтобы возродиться новой, и так до тех пор, пока не растеряет всё до последней крупицы. В этом не было логики, но она сумела разглядеть всю красоту, которую успела впитать в этом городе, находясь рядом с ним. И тогда, словно сделав глоток спасительного кислорода, ей захотелось сотворить иную жизнь, если бы только была такая возможность. Тело жаждало страсти, а сердце взывало к ребёнку, которого в этом периоде ей не суждено иметь. Печаль царапала её душу, а он согревал её, усмиряя ту безграничную мощь, что таилась за её агрессивным нравом. Без него же всё выходило из-под контроля; она терялась за запертой дверью собственной пустоты, насильно выталкивая себя наружу, чтобы просто существовать и исполнять базовые функции. В их союзе было намешано много всего, её привычная жизненная драма давала о себе знать, но она не решалась урегулировать этот хаос. Внутреннее сражение продолжалось, и только в нём она обрела убежище, лелея надежду, что он не покинет её. Но в глубине души она уже приготовилась ко всему, что продиктует ей её грешная ипостась. В той самой пустоте она решила заточить всё самое светлое, что когда-либо дарила ему, вместе с воспоминаниями и жалостью к самой себе. Хотя она и не придавала значения многим вещам, она была готова к финалу, но, не увенчанная лаврами, уже двигалась к этому исходу. Ведь единственное, чего он не мог ей подарить, — это то, что так крепко прятал внутри. И по наитию ли, по упрямству ли, но она подсознательно жаждала извлечь это из него — с хирургической точностью, манипулятивно давя на его уязвимые струны подсознания, не понимая до конца, что её ждёт. И сможет ли она проглотить этот кусок, ведь он был масштабнее и глубже её самой? Как правило, мы вмещаем в себя человека лишь настолько, насколько хватает нашей собственной сути, а не наоборот. Так её размышления заводили в тупик, проясняя лишь суровость внешней оболочки и ощущение приближающихся перемен. Вновь. Заставляя его поверить в одно, она порой позволяла своей самоуверенности брать верх, испытывая границы дозволенного и стремясь за них, не ведая, что за его тихим молчанием её может ожидать непреодолимая стена — необъятная, непостижимая и незримая для неё преграда. Но она ценила их союз и не уходила из-за мелочей, что, словно мелкие иглы, не давали ей покоя. Ей не хотелось, как дитя, принимать малое, и она с горечью осознавала это, но, возвращаясь в реальность, не шла напролом, как раньше. Переосмыслив многое в своей жизни и наученная опытом прошлых отношений, она не закрывалась для новых чувств. Она усвоила истину: ошиблась — исправь, торопишься — переосмысли и остановись, чтобы подумать. Так она и поступала, действуя по своему плану и решая всё сама. Но не вместе с ним. У них ещё не было совместного опыта; они учились быть и делать сообща, хотя пока, всё ещё живя прошлым с другими, каждый тащил свой груз в одиночку.