— Мам, мы с Виталиком разошлись.
— Мам, мы с Виталиком разошлись. — Ой, Господи. Ну, я так и думала, что добром не кончится. Он всегда какой-то... ненадёжный был. Я же говорила тебе. — Мам, мне нужна помощь. Мы с Дашкой на съёмной квартире. Можно мы у вас поживём, пока я не найду что-то подешевле? Хотя бы месяц. — Марин... Ну куда? У нас с отцом однокомнатная. Мы после Олиной свадьбы так и не расширились. Да и отец болеет, ты знаешь. — Тогда, может, ты будешь Дашку из школы забирать? Два-три раза в неделю. Я на вторую работу устроилась, не успеваю. — Марина, мне через весь город ехать. Это два часа в одну сторону. Я не молодая уже, у меня колени. — А к Оле ты через весь город ездила. Каждый день, три года подряд. — Не начинай. У Оли трое маленьких, это совсем другое. А у тебя одна, да ещё взрослая, двенадцать лет. Она сама может из школы дойти. Ты просто организуйся нормально. Марина организовалась. Нашла соседку-пенсионерку, которая за символические деньги встречала Дашку и кормила обедом. Взяла подработку — вечерами, после основной работы, до одиннадцати. Дашка делала уроки одна, разогревала себе ужин, ложилась спать, не дожидаясь матери. Через полгода Марина рискнула попросить ещё раз. — Мам, у Дашки концерт в школе. Она на гитаре играет. Может, придёшь? Ей важно. — Когда? — В четверг, в пять. — В четверг не могу. У Оли Костя в командировке, я с детьми сижу. — А Оля сама не может? — Марина, не хами. Оля устаёт. У неё три ребёнка, двое мальчишек, они её с ума сведут. Она сейчас и так на грани. А Дашка твоя — большая девочка, переживёт. Дашка пережила. Она вообще всё переживала — молча, с прямой спиной. На концерте сыграла чисто. В зале сидела Марина, одна, и аплодировала за двоих. За троих. За всю семью, которая не пришла. *** Год за годом Марина привыкла не просить. Не потому что гордая — а потому что бесполезно. Просить — значит нарваться на объяснение, почему Олины проблемы важнее. Просить — значит услышать, что ты сильная, и тебе не надо, и вообще, в твоё время куда хуже было. Проще справляться тихо. Она нашла квартиру подешевле — крошечную, зато рядом с Дашкиной школой. Перешла на нормальный график, когда появилось место с зарплатой получше. Дашка подросла, научилась готовить простые вещи, стирала свои вещи сама. Они жили вдвоём, как маленький слаженный механизм. С матерью Марина разговаривала раз в неделю. Коротко. — Как дела? — Нормально. — Дашка как? — Растёт. — Ну, ладно. У нас тут Олины мальчишки на каникулах, я с ног сбиваюсь... — Ладно, мам. Пока. Иногда Марина ловила себя на мысли: а что, если мать просто не понимает? Может, для неё это правда нормально — что одной дочери достаётся всё, а другой ничего? Может, она искренне считает, что Марина в порядке, раз не плачет? Но потом вспоминала кесарево, и пустую квартиру, и Дашкин концерт — и мысль уходила. *** Олин муж ушёл в октябре. Тихо, без скандала — собрал вещи и уехал к другой женщине. Оле он сообщил по телефону, уже из такси. Тридцать секунд — и двадцать лет совместной жизни закончились. Оля, по словам матери, лежала пластом и не вставала. — Трое детей, представляешь? — голос Галины Сергеевны дрожал. — Старшему шестнадцать, младшей — девять. Костя квартиру на себя оформлял, там ипотека, он платить не будет, её выселят! Ей некуда деться! — Мам, мне жаль Олю. Правда. Но при чём тут я? — Как при чём? Ты — сестра! У тебя квартира! Ты ведь можешь её пустить к себе, пока она разберётся? — Мам, у меня однокомнатная. Нас двое с Дашкой. Куда я четверых дополнительных размещу? — Ну, хотя бы Олю одну! Дети пока у нас поживут. Хотя куда... у нас тоже не развернёшься... Марина, я тебя прошу. Она же пропадёт! Марина помолчала. Внутри шевельнулось что-то — то ли жалость, то ли старая обида, которая никуда не делась, просто научилась прятаться. — Мам, а помнишь, я тебя просила? После развода. Мне тоже некуда было идти. С двенадцатилетней дочерью. Ты сказала — у вас тесно. — Ну сравнила! Ты одна была, ты сильная... — Вот, мам. Вот это и есть ответ. Я — сильная. Оля — н