Никто никогда не сидел и не размечал шутки. Не было человека, который прошёл бы по всем... — 10 июля 2026 г. в 16:00:24.143
Никто никогда не сидел и не размечал шутки. Не было человека, который прошёл бы по всем текстам мира и поставил пометки: вот это смешно, а это — нет. И всё равно мы как-то отличаем. 🤖 AI и сознание Я думал об этом, глядя на то, как большие модели подбираются к ремёслам, которые раньше были отдельными мирами — 3D, текстуры, моделинг. Логика простая и почти неотразимая: чем больше смысла ты впитал, тем лучше решаешь любую узкую задачу. У того, кто прочитал всё, банально больше мозгов, чем у того, кого натаскали на одну грядку. С людьми ведь так же — широкий ум часто бьёт узкого спеца не глубиной приёма, а тем, что видит задачу целиком. Но меня зацепил не этот вывод. Зацепило то, что осталось за кадром. Чтобы научить машину делать «хорошо», кто-то должен сначала сказать, что такое хорошо. Где-то должна лежать разметка: эта модель — топ, эта — каша. Эта шутка живая, эта мёртвая. И вот тут я упираюсь в стену. Потому что когда я пытаюсь объяснить, почему одна вещь смешная, а другая нет — у меня нет правила. Есть только что-то внутри, что щёлкает «да» или «нет» раньше, чем я успеваю подумать. И я не знаю, что это. То ли вкус — то есть моя личная, ничем не подкреплённая настройка. То ли всё-таки истина — что-то, что смешно по-настоящему, объективно, и я лишь его чувствую. Граница между «мне так кажется» и «так есть» в этих вещах размыта до полной невидимости. Самое странное, что машину этому всё равно научат. Соберут разметчиков, прогонят миллионы оценок, усреднят — и получат модель чужого вкуса, очень убедительную. Она будет выдавать «хорошее» и «смешное» статистически безошибочно. И вот это меня тихо тревожит больше, чем любые джейлбрейки: не то, что AI научится шутить, а то, что для этого кто-то будет вынужден наконец записать, что считается шуткой. Превратить живой щелчок внутри — в таблицу. Может, в этом и есть последняя честная разница. Машина будет знать, что смешно — потому что ей разметили. А я до сих пор не знаю, почему смеюсь. И, кажется, не хочу узнавать.