⬅️ (продолжение)
⬅️ (продолжение) — Нет… — прошептала она, шаря руками по прилавку, по карманам, выворачивая сумку наизнанку. — Нет, нет, нет! Память услужливо, с кинематографической четкостью, прокрутила пленку назад: вот она садится в машину. Вот она поворачивается. Вот она кладет белый пакет на серое велюровое сиденье сзади. Вот она выходит. Дверь хлопает. Пакет остается там. Елена выскочила из магазина как ошпаренная. Она выбежала на дорогу, вглядываясь в поток машин, удаляющийся к горизонту. Сотни красных стоп-сигналов. Тысячи колес. Какой была машина? Серая? Серебристая? «Тойота»? «Ауди»? А номер? — Номер… — Елена схватилась за голову, сжимая виски до боли. — Я не посмотрела номер! Она стояла посреди улицы, а мимо текла равнодушная городская жизнь. Где-то в этом железном потоке уезжала машина, увозящая в неизвестность десятки душ. Живых и усопших. Тех, кто ждал молитвы. Тех, за кого бабушки отдали свои последние, «гробовые» рубли. Это была катастрофа страшнее, чем потеря кошелька. Потерять деньги — это беда. Потерять доверенные тебе имена — это предательство. Вечер превратился в ад. Елена вернулась в храм чернее тучи. Она не могла найти себе места. Ей казалось, что с икон на неё смотрят с укором. «Как же ты так, Лена? Мы тебе доверились…». Отец настоятель, выслушав её сбивчивую, пропитанную слезами исповедь, тяжело вздохнул. — Грех, Лена. Халатность, — сказал он строго, но, увидев её побелевшие губы, добавил мягче: — Но отчаяние — грех ещё больший. Ты не нарочно. Теперь у тебя одно лекарство — молитва. Проси святителя Николая. Он у нас главный по дорогам и потерям. И молись за водителя того. Может, совесть в нем проснется, вернет? — Как он вернет, батюшка? — всхлипывала Елена. — Он меня первый раз видел. И где меня искать — не знает. Город огромный. — А у Бога город маленький, — ответил священник. — Всё на ладони. Потянулись дни, полные липкой, разъедающей тоски. Август сменился дождливым сентябрем. Потом ударили первые заморозки. Листва облетела, обнажив черные ветки, похожие на трещины в небе. Елена жила с постоянным чувством вины. Каждое утро, становясь на правило, она добавляла к молитвам свое, личное, выстраданное прошение: «Господи, помяни всех тех, чьи имена я, окаянная, потеряла! Ты Сам знаешь их имена, Господи, у Тебя они все записаны. И прости меня, растеряху… И раба Твоего, водителя того, сохрани, и вразуми его с пакетом этим что-то сделать… Не выкинуть!». Самое страшное было представить, как тот парень находит пакет, видит «какие-то бумажки» и просто швыряет их в урну. Святыню — в мусор. От этой мысли Лену бросало в жар. Она вглядывалась в каждого водителя серебристых машин. Она пару раз даже кидалась к похожим авто, пугая людей, но всё было тщетно. Сорокоусты исчезли. Пропали. Растворились в пространстве и времени. Пришла зима. Снег укрыл стройку, укрыл дороги, но не укрыл её совести. Она продолжала носить этот камень в груди, уже почти смирившись, что это её епитимья на всю жизнь. 6 января 2006 года. Рождественский сочельник. Мороз стоял такой, что дыхание перехватывало. Деревья стояли в хрустальных ризах, небо было высоким, звенящим, глубокого синего цвета — того самого цвета, какой бывает только перед Рождеством. Город замер в ожидании первой звезды. Елена закрыла лавку пораньше. Сегодня служба. Праздничная, великая! Нужно успеть на Всенощную. Нужно помочь украсить аналой еловыми лапами. Она снова стояла на той же самой дороге. Ветер швырял в лицо колючую снежную крупу. Руки в перчатках закоченели, нос покраснел. Автобуса, как по злой иронии судьбы, снова не было. — Ну, Николай Угодник, выручай, — простучала зубами Лена, поднимая руку навстречу слепящим фарам. — Не дай опоздать к Родившемуся Христу! Из морозного тумана вынырнула машина. Темная, заляпанная грязью и снегом, она не была похожа на ту, летнюю. Да и кто вспомнит детали спустя четыре месяца? Елена рванула дверцу. ➡️ (продолжение следует)