СА

Святой Афон Паломнический центр

Религия · 5 ноября 2026 г.

Открыть канал в MAX

⬅️ (продолжение)

⬅️ (продолжение) Дирижер взмахнул руками, и трубы взревели с такой оглушительной медью, что задрожали парусиновые стены. Софья медленно открыла глаза. Она шагнула вперед из частокола дрожащих клинков, пошатнулась, но тут же выпрямилась. На бледных щеках ее вспыхнул торжествующий, девичий румянец. Она улыбнулась Виктору — гордо, счастливо, победно — и отвесила залу глубокий, церемонный поклон, точно заправская цирковая прима. Она ничего не поняла. Она так и осталась в уверенности, что пережила прекрасную рыцарскую сказку, где ее смелость сплелась с его непогрешимым гением. Она послала ему тонкой ручкой воздушный поцелуй и, поддерживаемая подбежавшими служанками, скрылась в проходе ложи. Виктор стоял не шевелясь. Руки его бессильно висели вдоль туловища. Он не поклонился публике ни разу. В резком свете фонарей лицо его казалось серым, точно его посыпали золой, а губы были искусаны до крови. Он смотрел на липовый щит, на дрожащую сталь и видел не победу, а край черной ямы, над которой его удержали за шиворот, как нашкодившего щенка. Шульц выскочил на манеж, сияющий, с раскинутыми для объятий руками: — Корбут! Дьявол ты этакий! Завтра весь город билеты с ночи брать будет! Я тебе половину сбора отдаю! Слышишь, Виктор? Корбут медленно перевел на него глаза — пустые, не видящие. Ничего не сказав директору, он повернулся и побрел в кулисы, волоча ноги по опилкам, как старик. В его дощатой уборной стоял полумрак. На столе, среди засохших тюбиков с гримом, лежала начатая бутылка померанцевой, заткнутая свернутой газеткой. Виктор подошел к столу, посмотрел на темное стекло. Рука его не дрожала, но пальцы были холодными, как лед. Он взял бутылку за горлышко, вышел через заднюю дверь во внутренний двор цирка. Там под мелким моросящим дождем стояли фургоны, тихо всхрапывали кони, пахло мокрым сеном и дегтем. Виктор подошел к навозной яме, выдернул зубами пробку и наклонил бутылку. Рыжая пахучая жидкость толчками полилась в жижу, оставляя едкий, горький след. Когда вытекла последняя капля, он размахнулся и швырнул толстое стекло о кирпичный угол конюшни. Бутылка разлетелась со звонким, сухим щелчком. Виктор вытер ладонь о штанину и поднял голову к низкому, темному осеннему небу, на котором сквозь тучи не было видно ни единой звезды. Дождь омывал его разгоряченный лоб, стекал по щекам, и Виктор дышал жадно, глубоко, чувствуя во рту чистый, горьковатый вкус речной воды и первого предзимнего холода. Он прожил потом еще почти тридцать лет. Ушел из цирка через два года, тихо, без бенефиса, когда почувствовал, что зрение начинает сдавать. Осел в маленьком городке выше по Волге, чинил лодки, правил мужикам косы и топоры — рука его так и осталась верной до самых преклонных дней. О цирке он никогда не рассказывал, даже соседским мальчишкам. И только по воскресеньям, стоя у левого клироса в старой приходской церкви, он подолгу не поднимал глаз от каменных плит пола, беззвучно шевеля губами и поминая в своих простых стариковских молитвах рабу Божию Софию — женщину, которая когда-то спасла его душу, даже не узнав об этом. © Сергий Вестник