Увидел, как под кожей бьется крошечная, беззащитная жилка.
Увидел, как под кожей бьется крошечная, беззащитная жилка. До щита было восемь шагов. Те самые восемь шагов, которые он мог отмерить с закрытыми глазами. Но сейчас эти шаги вели прямо на плаху. — Софья Николаевна… — хрипло, без голоса пробормотал он, опуская клинок. — Полноте. Ступайте в ложу. Это не бабье дело. Но ярусы уже почуяли кровь. — Эй, мастер, назад сдал! — Испугался девчонки! — Шарлатан! Деньги верни! Толпа заулюлюкала, засвистела. В проходе мелькнуло побагровевшее лицо Шульца — директор замер, вцепившись в занавеску, боясь пошевелиться, чтобы не навлечь непоправимой беды. Отступить сейчас — значило признать себя ничтожеством, шутом, пьяницей, потерять всё, чем он жил двадцать пять лет. Но поднять руку… Виктор посмотрел на свои пальцы. Они мелко, противно дрожали. Та самая треклятая усталость, которую он пытался утопить в водке, выползла наружу, сковав кисть деревянной тяжестью. Софья смотрела прямо на него. На ее губах играла чуть заметная, кроткая улыбка. Она не играла в смелость — она просто верила ему. Верила так, как верят праведникам. Она думала, что он всесилен, а он стоял перед ней пустой, жалкий, отравленный спиртом человек, держащий в руке смерть. Виктор опустил голову. Оркестр смолк — капельмейстер опустил палочку, не зная, что играть. В наступившей мертвой тишине слышно было, как сопит битюг в стойле за кулисами и как трещит фитиль в керосиновой лампе под куполом. И в этой страшной тишине Виктор Корбут впервые за сорок два года вспомнил Бога. Он не крестился. Не произнес ни одного слова вслух. Но внутри него всё перевернулось, сорвалось в бездну. Вся его наглая, спесивая жизнь, все ярмарочные победы, рубли, выпитые чарки, гордость перед директором — всё это показалось ему кучей грязного навоза. «Господи, — взмолился он в немой, раздирающей темноте своей души. — Не трогай ее. Меня убей, пусть руки мои отсохнут, в землю меня зарой, только ее помилуй. Не дай мне ее крови. Если спасешь — клянусь Тебе, капли в рот не возьму до могилы. Господи, направь руку… отведи беду…» Он поднял глаза. Что-то сдвинулось в воздухе: мутные круги перед глазами не исчезли совсем, но сквозь них проступила невероятная, ледяная четкость. Щит перестал двоиться. Он видел только светлый шелк на ее плече и шершавую древесину. Первый нож пошел без замаха, от самого бедра. Клинок с коротким гулким стуком вонзился в липу на два пальца выше правого плеча Софьи. Девушка даже ресницами не шевельнула. Второй нож лег слева, ровно под ключицей, заставив вздрогнуть тонкую ткань платья. Виктор больше не слышал толпы. Он перестал быть Корбутом, знаменитым метателем, артистом. Он стал лишь слепым орудием, просящим о пощаде с каждым новым движением. Он брал ножи с бархатного столика вслепую, пальцы сами находили баланс тяжелых наборных рукоятей. Каждый бросок был не ударом тщеславия — он был покаянным ударом в собственную грудь, вымаливанием чужой жизни. Третий. Четвертый. Пятый. Шестой нож вошел у самого правого уха, срезав волосок с локона. Софья закрыла глаза, ее лицо стало отрешенным, почти молитвенным. Остался последний — самый длинный, с широким гранёным пером. Виктор держал его за острие. В висках стучала кровь, рубаха на спине промокла насквозь и леденела от сквозняка. «Господи, прими…» Сталь сорвалась с пальцев с коротким, свистящим вздохом. Клинок ударил в доску точно над макушкой девушки, в полудюйме от каштановой ленты. Дерево застонало, рукоять ножа мелко завибрировала, блеснув начищенной латунью в свете подвесных ламп. Всё. Несколько секунд манеж молчал. Это было молчание людей, которые ждали казни и внезапно увидели воскресение. А затем цирк точно разорвало изнутри. Люди вскакивали на деревянные лавки, швыряли вверх картузы и перчатки, женщины кричали, купцы в ложах ревели от восторга, колотя тростями по барьеру. ➡️ (продолжение следует)
Канал в каталоге Максиметера
6 351 подписчиков · Религия