такого борща, как в этой скромной трапезной на забытом Богом московском переулочке. Впр...
такого борща, как в этой скромной трапезной на забытом Богом московском переулочке. Впрочем, Всевышний скорее всего помнил об этом местечке постоянно. – Так почему у тебя вера такая странная в Бога? – прищурился батюшка Пётр, лучась лицом. – Бог создал мир, в это я верю. А потом отстранился от нас. И мы живём в заброшенном Господом мире. Иначе как объяснить какафонию и ужас, которые постоянно творятся на земле? – Не наше дело объяснять это, мой друг, – батюшка отломил ещё хлеба от круглой буханки и протянул этот кусок Александру. – Для этого есть богословы, они долго учатся, и Бог благословляет их многое знать. Но и они знают не всё. Только Бог всезнающий, всевидящий. – Батюшка, у Пелевина есть такая антиутопическая повесть. Называется «Затворник и Шестипалый». И там… Священник с интересом слушал. И про грехи Александра, и про его светское чтение. Вокруг суетились женщины в платках, длинных платьях и фартуках: одна мыла посуду, другая прополаскивала её в соседней раковине, третья вытирала длинным рушником. Делали они это мастерски, с завидной скоростью. К первой постоянно подносили грязную посуду и ставили у края мойки. Если бы одна из трудниц замешкалась, то весь этот конвейер застопорился, началась бы ругань. Но Бог крутил эту дивную шарманку на редкость исправно. Александр завис. Он не знал, стоит ли рассказывать священнику об инсинуациях Пелевина. – Рассказывай, рассказывай… – поощрил Александра батюшка Пётр. Трудницы приносили ему всё новые блюда, но он мягко отстранял их жестом правой руки, улыбаясь. – Люди в этой повести – боги над курами в инкубаторе. А Затворник и Шестипалый – среди этих послушных кур инакомыслящие, самые умные и строптивые. Но и они порой попадают пальцем в небо. Ну если у кур есть пальцы… Впрочем, есть ведь – четыре пальца у них, три смотрят вперёд, а один назад, – довольно добавил Александр. – Тут же и название замешано на шести пальцах у особого петушка, он иной. – Так, так… – подбодрил его рассказ батюшка, чувствуя, что Алесандр топчется на месте. – Ну так вот… «Я, – говорит Шестипалый, – никогда не понимал язык богов». «А я понимаю», – говорит Затворник. «Ну хорошо, о чём они сейчас говорят?» – «Один говорит: «Ты к Дуньке не подходи». А второй говорит: «Я выжрать хочу». «А что такое Дунька?» – спрашивает Шестипалый. «Область мира такая», – подумав, отвечает Затворник. «А что же он хочет выжрать?» – спрашивает Шестипалый. «Дуньку, естественно», – отвечает Затворник. Батюшка Пётр улыбнулся: – Ты хочешь сказать, что даже самые умные и начитанные богословы, которых ведёт сам Бог, могут неправильно толковать вечные категории? Ты прав. Человек ограничен. Только Бог бесконечен. – Вот мы, батюшка, говорим о праведном и грешном. О смерти и бессмертии. А не Дунька ли всё это? – Когда умрём, узнаем больше, – успокоил его батюшка Пётр. – Только восприятие и постижение там иные. Ты доверил мне своё отношение к людям, обижавшим твою коллегу и тебя самого. Прости их. Отпусти. – Сказать так легко, да трудно сделать. – Ничего, получится! – подбодрил я. – Заставь себя думать и говорить о них только тепло или нейтрально. Дисциплинируй себя в этом. Всегда одёргивай себя. Стряхивай с себя свои злые мысли. – Но я как вспомню лицо этой начальницы, дрожь берёт! Она ужасна. – Это грех большой – судить о человеке только по внешности, просто фашизм какой-то, – батюшка уже доел борщ и поблагодарил девушку в белом платке, которая принесла ему большую чашку душистого чая. Такая же чашка возникла и перед Александром. – Твоя начальница делала и делает много хорошего. Пусть не для тебя. Но для других. Цени её за эти поступки, будь добр к ней, милосерден и снисходителен. Проси Бога смягчить твоё сердечко. Оно сейчас как камень. Маленький, жёсткий. Благодари начальницу. В ней есть свет и тепло. Она же человек. – Я должен благодарить её за жестокое отношение к Веронике? Да эта несчастная едва не умерла от перегрузки и унижения! – Пусть Вероника, если захочет, придёт сюда в храм. Я подскажу ей, как быть. Чует моё