Ищи в человеке хорошее: пыль превращается в грязь
Ищи в человеке хорошее: пыль превращается в грязь Жадность, зависть и гнев – три всадника на ретивой, упёртой лошади – управляли Тьерри, подчиняя себе его поступки. Мари-Моник Савар. Синяя тетрадь Утром сразу из дома Александр зашёл по делам в офис на соседнем Оружейном переулке и поймал какое-то дежа вю. Секретарь налила ему ароматного кофе в крохотную золочёную чашечку, он сидел в удобнейшем кресле и наслаждался. Она лепетала что-то о коворкинге, факсимиле и его будущих делах с её директрисой. Офис был роскошный. Панорамные окна словно приглашали в гости всю старую Москву. Арочные витражные элементы с латунными рамками, стол и стелажи из натурального красного дерева, тёплый шоколадный цвет стен, эргономичные кресла из красно-коричневой кожи, светильники геометрической формы, абстрактные картины безумно совершенного уровня. – Да у вас тут поработал мастер! – окидывая взглядом дизайн, восхитился Александр. – Муж нашей хозяйки – кандидат искусствоведения, доцент, он преподаёт дизайн, – обрадованно согласилась сектертарша. – Он продумал этот интерьер. И мы все очень довольны, и гости! – Респект, респект, – приговаривал Александр, продолжая осматривать офис. И тут из кабинета выглянула сама хозяйка. Дежа вю сразу же охватило сознание Александра. Он где-то раньше видел эту женщину, и видел даже такую же сцену, когда она выглядывала из кабинета и смотрела на него, но вроде бы тогда она была очень подавленной и бедно одетой. Где же, где же это было? Как ни странно, эйдетическая память на этот раз подвела его. Но, возможно, воспоминание ещё прорежется позже. Дама была одета в графитового цвета безукоризненно сидящий на ней брючный костюм. От шёлковой, тёпло-молочной блузки до остроносых лодочек на изящных каблучках – всё говорило в этой женщине о её прекрасном вкусе. Лицо её было очень красивым. Не просто приятным, а действительно красивым. Густые прямые ухоженные волосы медового цвета придавали ей ещё больше живого шарма. Казалось, она тоже узнала его, потому что сразу же скрылась в проёме своей двери. «Что с моей великолепной памятью?» – изумился он, продолжая копаться в дебрях своей эйдетики. Он перелистывал галерею женских лиц, встреченных когда-либо – на совещаниях, в своей постели, но этой дамы там вроде не было. Или была? Вроде была, но выглядела иначе, была не столь броской и элегантной. Кто она? Кто? Засосало под ложечкой. Почему-то с этой красивой женщиной была связана глубинная вина, его вина, он, несомненно, причинил ей когда-то боль, но, видимо, подсознание стёрло эти воспоминания из сознательной памяти. На душе стало очень тяжело. Любая отсылка к любой его вине сразу же вводила его с некоторых пор в ступор. Он вышел на улицу, свежесть ветра не радовала, а скорее злила. Махнув рукой, Александр отпустил своего водителя, тот отлично изучил все его жесты и сразу же тронулся с места. Москва вела себя, как зябнущий воробушек, тулилась к его ботинкам. Хотелось общения, но общения качественного и тёплого. С кем? Опустив лицо в ладони, Александр сидел на скамейке, перебирая в памяти таких возможных собеседников. Друзей почти не осталось. Многих женщин он оставлял грубо, сжигая мосты. Мама была очень хорошей, но почему-то сейчас не хотелось к ней. Не хотелось нести ей свой переполненный до краёв эмоциональный колодец. Не хотелось множить печаль. Мама сразу по его лицу считает, что сыну плохо, расстроится. И вдруг он вспомнил старичка в церквушке у своего офиса. Не жалея, что отпустил Олега, Александр двинулся в путь пешком, самозабвенным кругом по любимому сердечку Москвы, её благословенному центру. У батюшки Петра по лицу блуждали смеющиеся морщинки. Его круглое доброе лицо словно чуть-чуть смягчало боль вины Александра. – Ешь с хлебушком, ешь, – говорил батюшка, слова парили в нагретом воздухе трапезной. И Александр ел, лишь иногда зыркая на священника, а тот безмятежно бытийствовал рядом. Борщ был постный, но яркий, как оранжевое солнце, и очень вкусный. Пожалуй, никогда в жизни Александр раньше не пробовал