Сантехник Лёха был моим другом ещё со школы. Поэтому когда я позвонил и сказал, что из ...
Сантехник Лёха был моим другом ещё со школы. Поэтому когда я позвонил и сказал, что из слива в ванной пахнет тухлятиной, он приехал в тот же вечер с ящиком инструментов и бутылкой пива. — Старый фонд, братан, — сказал он, откручивая сифон. — Трубы чугунные, им сто лет. В них всё скапливается. Он снял колено трубы, вытряхнул в ведро серую кашицу, промыл всё горячей водой, закрутил обратно. Пахло так, что я выходил на лестничную клетку. — Готово. Но ты это... — он вдруг стал серьёзным. — Когда кран открываешь, прислушивайся. Если услышишь что-то странное — не отвечай. Просто закрой воду и уходи. Я засмеялся. Лёха не засмеялся. — Я не шучу. Я в этих домах двадцать лет работаю. Тут всякое бывает. Он ушёл. Я зашёл в ванную, открыл кран. Вода уходила быстро, чисто. Я наклонился, прислушался. Тихо. Только вода журчит. И тогда я услышал. Не бульканье. Голос. Женский, тихий, усталый, будто человек говорил после долгого молчания: — Наконец-то. Я думала, ты никогда не придёшь. Я выпрямился. Посмотрел в слив. Темнота. Вода уходит. Я закрыл кран. Вышел. Весь вечер не заходил в ванную. Ночью нужно было помыть руки. Открыл дверь — кран открыт. Вода льётся тонкой струйкой. Я точно закрывал его. Я закрыл кран. И в наступившей тишине из слива, отчётливо, будто кто-то стоял в трубе и говорил мне в самое ухо: — Не закрывай. Мне нравится, когда течёт. Это как дождь. Я давно не слышала дождя. — Кто ты? — спросил я. Голос сорвался. Тишина. Потом — тихий, влажный вздох. — Я живу здесь. Внизу. Под полом. Под ванной. Под всеми квартирами этого дома. Я слушаю, как вы ходите, как моетесь, как ссоритесь. Двадцать лет слушаю. И ты — первый, кто спросил. Я закрыл кран. Вышел. Привалился к двери спиной. За дверью, тихо-тихо, донёсся смех. Не злой. Скорее печальный. — Ты вернёшься. Все возвращаются. Вода нужна всем. Я вернулся через час — нужно было в туалет. Всё было как обычно. Спустил воду. И в момент, когда бачок наполнялся, из слива в раковине донёсся тихий, довольный голос: — Спасибо, что не рассказал Лёхе. Он хороший, но он бы меня вычистил. А я не хочу уходить. Мне нравится здесь. С тобой. Я умылся ледяной водой. Посмотрел в зеркало. За спиной, в отражении, слив казался чёрным, бездонным. Лёг в кровать. Всю ночь слушал, как в ванной, едва слышно, кто-то напевает. Женский голос. Старая песня. Ту самую, что играла по радио, когда я был ребёнком. Я не включал радио. У меня нет радио. Утром позвонил Лёхе. Сказал: «Приезжай. Тут в трубе... голос». Он помолчал. Потом сказал: — Я знал. Поэтому и сказал тебе про уточку. Думал, ты не услышишь. Но ты услышал. — Пауза. — Слушай, братан. Есть два варианта. Первый — вскрываем пол, меняем трубы, заливаем бетоном. Она уйдёт. Насовсем. Второй — оставляешь кран открытым на ночь. Она будет тихой. Будет петь. Будет смотреть, как ты моешься. Но не тронет. Одиноким всегда хочется, чтобы их слушали. Я стоял в ванной, смотрел на кран. Вода капала. Из слива донеслось тихое, вопросительное: — Ну что? Ты решил? Я закрыл кран. Вышел. Сел на кухню. Налил чай. Посмотрел в окно. — Лёх, — сказал я в трубку. — А если я перееду? — Она найдёт. Она не в трубах живёт. Она в воде. В любой воде. В кране, в душе, в чайнике. Везде, где есть слив. Она всегда найдёт. Но если ты будешь слушать — она будет доброй. Я повесил трубку. Зашёл в ванную. Открыл кран. И сказал: — Ладно. Я буду слушать. Из слива донеслось тихое, счастливое бульканье. Будто кто-то улыбнулся под водой. С тех пор каждую ночь, когда я чищу зубы, я слышу её голос. Она рассказывает мне сказки. Старые, забытые. Про русалок и водяных. Про тех, кто живёт внизу. Иногда она замолкает. Тогда я говорю: «Ты здесь?» И она отвечает: «Здесь. Всегда здесь». И только одно меня беспокоит. Вчера она сказала: — Я тут подумала. Тебе одиноко. Я слышу, как ты ворочаешься по ночам. Хочешь, я приведу кого-нибудь? Из соседней трубы. Он хороший. Он живёт в стояке на кухне. Он тоже одинок. Вы подружитесь. Я не ответил. Подпишись 🕷