Октябрь 2022-го. Я стою на открытии осенней смены в детском лагере под Оренбургом. Для ...
Октябрь 2022-го. Я стою на открытии осенней смены в детском лагере под Оренбургом. Для кого-то смена очередная, для меня — первая и самая запомнившаяся. Давно мечтал о вожатском быте и сразу воспользовался возможностью. Меня поселили с Андреем — «ветераном лагеря». Он провёл здесь не один десяток смен: сначала вожатым, потом организатором технической части. Мы делили быт на двоих, и в свободные минуты он рассказывал, с чем приходилось сталкиваться. После отбоя вожатые собирались в столовой — обсуждали день, болтали. Старожилы любили попугать новичков. В тот вечер речь зашла об истории лагеря. Лагерь основали в 2014-м на месте заброшенного санатория, куда отправляли пожилых людей из психиатрических лечебниц. Здания отреставрировали, появились пять корпусов с комнатами для детей. Андрей начал было рассказывать про корпус номер пять — тот действительно выбивался: стоял дальше всех, выглядел старее и зловещее, — но вошла старшая вожатая и разогнала нас. Лёгли. Я стал уговаривать Андрея продолжить. Он отнекивался, потом сжалился. «На месте пятого корпуса раньше стоял дом начальника санатория, — протянул Андрей. — Дом как дом, если бы не одно происшествие. У начальника была дочка. Девочку в школе страшно травили. Отец взял её на недельку к себе — свежий воздух должен пойти на пользу. Дни шли, дочь расцветала на глазах, счастью отца не было предела. Но в одну ночь её нашли мёртвой — повешенной за территорией санатория. Позже и отец наложил на себя руки. Говорят, призрак девочки в белом платьице блуждает рядом с пятым корпусом, а душа отца осталась на чердаке». Я был охотник до таких историй, испугать меня трудно, но то ли тон Андрея, то ли близость к месту — мне стало не по себе. «Но это всего лишь слухи, не так ли? — с еле заметной ухмылкой сказал Андрей. — Давай спать, завтра трудный день». Смена пронеслась незаметно. Часть вожатых осталась прибираться, мы с Андреем в их числе. Оставался последний, самый дальний корпус — пятый. За дни здесь я забыл о слухах. Дети иногда подмечали странное, но я относился скептически — пока сам не столкнулся. Еле волоча ноги, добрались. Ходили, проверяли, не забыли ли дети чего. Последняя комната — заходим. Ритуал: койка за койкой, шкаф за шкафом. Пока Андрей возился с мусором за тумбой, я проверял окна. Порыв осеннего ветра пронёсся по комнате, сквозняк с громким шлепком захлопнул дверь. Я не придал значения, продолжил работу. С последней комнатой покончено. Довольные, направились к выходу. Андрей дёргает дверь — раз, второй, третий — не поддаётся. Попробовал я: застряла намертво. Дети жаловались на местные замки. Мы пытались выломать дверь — тщетно. — Что теперь? — спросил я, глядя на наставника. Андрей молчал. Рации сдали, почти весь персонал уехал. Мы в самом дальнем углу лагеря, сеть почти не ловит. Окна открывались лишь на малую щель — чтобы дети не сбежали. Андрей нашёл решение: — По отъезду каждый расписывается в журнале на КПП. Нас хватятся утром, когда не найдут фамилий. Но переночевать, Коль, придётся здесь. Условия не лучшие: комнаты убраны, даже матрасов нет. Но после стольких часов работы мы бы уснули и на гвоздях. Свернули куртки в подушки, уснули. Спокойно проспать не удалось. Проснулся от протяжного, громкого воя. — Собаки, — устало предположил Андрей. Ему тоже не спалось. Я закрыл глаза, попытался уснуть, но в вое было что-то странное. Он исходил не с улицы, а будто изнутри корпуса. «Может, ветер», — подумал я, взглянул в окно. Полнейший штиль, ветви деревьев застыли. А вой усиливался. Около полуночи корпус словно ожил: шорохи, скрежеты, постукивания — мышей исключали, в лагере за этим следили. Гул перерастал в плач, стоны. Я подошёл к окну — что-то пронеслось передо мной. «Сова», — убеждал себя, но воображение рисовало другое. Андрей встал. Он всегда невозмутим, но сейчас лицо выражало тревогу. Гул не угасал, на улице поднялся ветер, старый фонарь замерцал. Я вглядывался в глубину леса: кажется, вот-вот выбежит мистический зверь и ворвётся в комнату.