— Вы не спите? — спросил он, наклоняясь через столик. — Простите, что бужу. Просто... я...
— Вы не спите? — спросил он, наклоняясь через столик. — Простите, что бужу. Просто... я давно хотел кому-нибудь рассказать. А тут вы. Случайный человек. Идеально. Я приоткрыл глаза. За окном тянулась ночь, поезд стучал на стыках, в купе пахло чаем и старым дерматином. Старик напротив сидел с термосом в руках и смотрел на меня так, будто ждал этого разговора лет двадцать. — Вы не подумайте, я не сумасшедший, — сказал он. — Хотя, наверное, все сумасшедшие так начинают. Но вы послушайте. Просто послушайте и скажите потом, что я псих. Мне это важно. Я кивнул. Делать всё равно было нечего. — У меня дома радио, — начал он. — Старый «Океан», стоит на подоконнике с семьдесят пятого года. Я его не включал лет двадцать. А в прошлый вторник он заговорил сам. Женский голос. Молодой, сорванный, будто она кричала долго и уже сорвала горло: — Не выходите на улицу после заката. Они уже в переулках. Они уже... Треск. Вскрик. Шипение. Я подошёл, постучал по корпусу ладонью. Шипение. Я выругался и ушёл пить чай. Решил: крыша у старика едет, бывает. На следующий день — то же самое. Ровно в 6:47. Тот же голос, ещё тише: — Они не любят свет. Держите окна закрытыми. Если увидите тень без хозяина — не смотрите на неё. Не смотрите... Я вышел на крыльцо, крикнул соседу через забор: «Петрович, у тебя радио балует?» Он посмотрел на меня как на дурака и сказал, что его приёмник сдох ещё в прошлом году. Я вернулся в дом и сел напротив «Океана». И понял, что мне, старому пню, впервые за много лет по-настоящему страшно. Старик замолчал, отхлебнул из термоса и посмотрел на меня. — Вы слушаете? — спросил он. — Не спите? — Слушаю, — сказал я. — А что было дальше? Он улыбнулся. Как-то нехорошо улыбнулся. — Дальше я начал записывать. Купил общую тетрадь, вывел на первой странице печатными буквами: «СВОДКИ». Каждое утро садился с чашкой чая и записывал всё, что она говорила. Про тени. Про колодец — не пить. Про то, что после заката нельзя выходить. Как будто эти записи могли меня спасти. А в четверг она заговорила со мной. — Я знаю, что вы слушаете, — сказала она. Голос хриплый, как будто она неделю не спала. — Вы один из немногих. Скажите... вы ещё видите солнце? Я молчал. Чашка в руке застыла. — Если видите, — продолжала она, — значит, вы ещё там. Значит, граница держится. Пожалуйста... не выключайте радио. Пока вы слушаете, я знаю, что вы живы. Пока вы живы — они не пройдут через ваш дом. Я хотел ответить. Открыл рот — из горла только хрип. Я не знал, слышит ли она меня. Наверное, нет. — Завтра в шесть сорок семь, — сказала она. — Я скажу последнее. Запомните: если я замолчу — бегите в подвал. И не смотрите в окна. Старик снова замолчал. За окном проплывали огни какой-то станции, и его лицо на секунду осветилось жёлтым. — Утром я сидел у приёмника за час до срока, — продолжил он. — В 6:47 раздался щелчок. И тишина. Не шипение — именно тишина. Такая плотная, что зазвенело в ушах. Я ждал. Минуту. Пять. Десять. И тогда я услышал. Не из радио — с улицы. Шорох. Медленный, тягучий, будто кто-то волочил по асфальту мешок с песком. Я подошёл к окну и отдёрнул занавеску. Напротив моего дома стояла тень. Просто тень. Без хозяина. Лежала на земле, хотя солнце светило в другую сторону. Вытянутая, неестественно длинная, и она тянулась ко мне. Через дорогу, через палисадник, через стекло. Я вспомнил её слова. Не смотреть. Зажмурился и попятился. Рука нащупала приёмник. Я выключил его. И тут же понял, что сделал ошибку. Тишина в эфире и тишина в доме — это не одно и то же. Пока радио работало, я был не один. Теперь я остался один. Шорох снаружи стал громче. Скрипнула калитка. Заскрежетали ступеньки крыльца. Что-то мягкое, тяжёлое, шершавое провело по входной двери. Старик наклонился ко мне через столик. Глаза у него были совершенно спокойные. Как у человека, который всё давно решил.