В ванной комнате пахло сыростью, дешёвым мылом и чем-то неуловимо кислым — запахом стар...
В ванной комнате пахло сыростью, дешёвым мылом и чем-то неуловимо кислым — запахом старой квартиры, где стены помнили слишком много. Маленькая Катя стояла на пороге, вцепившись в дверной косяк так, что побелели костяшки пальцев. Её взгляд был прикован к потрескавшейся эмали старой ванны, наполненной мутноватой водой, в которой плавали серые хлопья пены. Пар, поднимавшийся от горячей воды, делал воздух густым и тяжёлым, затрудняя дыхание. — Мам... я не хочу в ванну, — голос девочки дрогнул и перешёл в едва слышный шёпот, который, казалось, утонул в гуле труб и капели из неисправного крана. Она подняла на мать огромные, полные ужаса глаза, в которых отражался тусклый свет одинокой лампочки под потолком. — Дядя Ваня опять зайдёт сейчас. Мама, стоявшая у раковины с тазом белья, замерла. Её спина, согнутая под тяжестью бесконечных забот, напряглась, словно от удара. Руки, выжимавшие мокрую простыню, остановились, и несколько капель воды упали обратно в таз с глухим, безжизненным звуком. Она медленно повернула голову, стараясь сохранить на лице выражение спокойной усталости, которое стало её маской за последние годы. Но маска дала трещину. — Доченька, ты о чём? — спросила она ровным, почти безразличным тоном, но в её голосе проскользнула едва уловимая нотка тревоги — тонкая, острая игла, пронзившая привычную броню равнодушия. Она сделала шаг к дочери, пытаясь заглянуть ей в глаза, но Катя лишь сильнее вжалась в дверной проём, словно пытаясь просочиться сквозь стену и исчезнуть. Вода в ванне тихо капала из неисправного крана: кап... кап... кап..., отсчитывая секунды напряжённой тишины. Мать подошла ближе и присела на корточки перед девочкой, чтобы их лица оказались на одном уровне. Она протянула руку, чтобы убрать непослушную прядь волос со лба дочери, но Катя инстинктивно отшатнулась. — Катюшенька, кто тебе такое сказал? — голос матери стал мягче, в нём появились просящие нотки. — Дядя Ваня — хороший человек. Он наш сосед. Он просто... просто иногда заходит помочь. Катя замотала головой так яростно, что косичка хлестнула её по щеке. — Нет! Он не помогает! Он смотрит! Он всегда смотрит, когда я моюсь! И дверь... дверь он не закрывает до конца! Я слышу его шаги в коридоре! Слова полились из неё потоком, сбивчивым и испуганным. Она говорила о том, как тень соседа мелькала в щели неплотно прикрытой двери, как он кашлял и шаркал ногами прямо у входа в ванную, как его присутствие ощущалось даже сквозь шум льющейся воды — тяжёлое, липкое и неприятное. Мать слушала, и её лицо каменело. Спокойная усталость сменялась чем-то иным — смесью страха, гнева и глухого отчаяния. Она вдруг вспомнила все эти «случайные» визиты дяди Вани под разными предлогами: то соль закончилась, то лампочку вкрутить надо, то просто «чайку попить». Вспомнила его маслянистый взгляд, который он пытался спрятать за добродушной улыбкой. И поняла, что её дочь права. Каждая клеточка её тела кричала об опасности. Она резко выпрямилась во весь рост. Её фигура теперь казалась не усталой, а собранной и решительной. — Так, милая моя, — сказала она твёрдо, взяв Катю за руку уже властным жестом. — Никто сюда не зайдёт. Я буду здесь. Я буду сидеть прямо здесь, на табуретке, и читать книжку. А ты будешь купаться спокойно. И дверь я запру на щеколду. Крепко-крепко. Она решительно задвинула старую железную щеколду, которая давно висела для вида. Затем принесла из кухни табуретку и поставила её прямо у двери. — Вот так. Теперь это наша крепость. А дядя Ваня пусть идёт... пить чай в другое место. Катя смотрела на мать с недоверием, которое медленно таяло, уступая место робкой надежде. Она перевела взгляд на ванну, потом снова на маму. — Ты правда будешь здесь? — Правда-правда. Буду читать тебе сказку про Русалочку. Хочешь?