ПОПУТЧИК. Глава 2
ПОПУТЧИК. Глава 2 Перекус Они остановились на заправке километрах в ста от Казани. Геннадию нужно было залить бак, а ещё он хотел есть. Обед пропустил, выехав из Нижнего раньше графика. При заправке было кафе. Простое, как все такие: пластиковые столы, запах жареного лука и борща, гул телевизора под потолком. Женщина за прилавком, крупная, в фартуке с подсолнухами, разливала суп. – Возьмёте чего? – Геннадий обернулся к Аркадию Михайловичу. – Я не голоден, спасибо. – Аркадий Михайлович. Возьмёте. Не спорьте. Старик посмотрел на него. И Геннадий вдруг увидел в этом взгляде не учителя, а просто пожилого человека, которому неловко, что за него платят. Который привык считать каждую сотню. – Пожалуйста, – добавил Геннадий тише. Аркадий Михайлович помедлил. Потом сказал: – Борщ. Если есть. Борщ был. Густой, свекольный, с куском говядины. К нему дали хлеб, чёрный, ещё тёплый. Аркадий Михайлович ел аккуратно, не торопясь. Геннадий смотрел на его руки, которые держали ложку. Эти руки двадцать восемь лет назад писали на доске мелом, и мел крошился, и буквы были крупные, чёткие, видные с последней парты. С его, Генкиной, парты. – У вас почерк красивый был, – сказал Геннадий невпопад. Аркадий Михайлович поднял голову. – Был. Сейчас руки не те. Артрит. – А вы ещё пишете? Ну, для себя? – Пишу. Записки. Воспоминания. Для внука, когда вырастет. Чтобы знал, как дед жил. Он сказал это просто, без пафоса. Но в этих словах было столько всего, что Геннадий отвернулся к окну и сделал вид, что разглядывает стоянку для фур. Записки для внука. Чтобы знал. А его, Геннадия, дети что будут знать? Что папа ездил. Много ездил. Далеко ездил. Привозил деньги и мягкие игрушки с заправок. Мысль была неприятная, колючая, как заноза под ногтем. Вернулись в кабину. Аркадий Михайлович устроился поудобнее, застегнул куртку до горла. В кафе он немного согрелся, на щеках появился лёгкий румянец. Геннадий завёл мотор, и фура мягко тронулась. – Генка, – сказал Аркадий Михайлович, когда они выехали на трассу. – А ты на меня обижен? Вопрос был неожиданный. Геннадий даже не сразу понял, о чём речь. – За что? – За школу. За двойки. За то, что я тебя при всём классе отчитывал. Геннадий задумался. Не потому, что не знал ответа, а потому что ответ был неоднозначный. – Было дело, – сказал он наконец. – Обижался. Особенно когда вы мне в девятом классе при Светке Мироновой сказали, что у меня сочинение хуже, чем у пятиклассника. – Это я погорячился. – Конечно, погорячились. Я потом неделю в школу не ходил. – Помню. Галина Николаевна приходила, плакала. Опять мать. Опять слёзы, о которых он не знал. Геннадий почувствовал, как к горлу подступает что-то тяжёлое, горячее. – Мне не надо было так, – Аркадий Михайлович повернулся к нему. – Я был молодой, резкий. Считал, что правда важнее формы. А форма тоже важна. Особенно для подростка. Геннадий сглотнул. – Проехали. – Нет, Генка. Не проехали. Я об этом думал. Не только о тебе, о многих. Были ребята, которых я придавил словом. А слово учителя, оно ведь тяжёлое. Тяжелее, чем кажется. Дорога впереди была прямая, как линейка. Фура шла ровно, на круиз-контроле. Геннадий держал руль одной рукой. Второй потёр лицо. – Знаете, Аркадий Михайлович, – сказал он. – Я на вас злился. Долго. Лет пять, наверное. Потом перестал. А потом, лет в тридцать, вдруг понял, что вы были единственным учителем, которого я запомнил. Единственным, кто хоть что-то от меня требовал. Про Светку – А Миронова, кстати, – Аркадий Михайлович прищурился. – Ты ведь в неё был влюблён? Геннадий крякнул. – Заметно было?