– Генка. Весь класс знал. Ты на её стуле вырезал «Г + С» перочинным ножом. Очень тонкая...
– Генка. Весь класс знал. Ты на её стуле вырезал «Г + С» перочинным ножом. Очень тонкая работа, между прочим. – Столяром хотел стать. – А стал дальнобойщиком. – А стал дальнобойщиком. Они помолчали. – Она замуж вышла в двадцать, – сказал Геннадий. – За Кольку Дёмина. Помните Дёмина? Из параллельного. – Высокий, рыжий? – Он. Они уехали в Питер. Потом развелись. Потом она вернулась в Киров. Работает в налоговой. – Откуда знаешь? – «Одноклассники». Социальная сеть такая. Аркадий Михайлович покачал головой. – Я в этих сетях не разбираюсь. Внук пытался научить, но у меня терпения не хватило. Столько кнопок, столько лишнего. Мне проще письмо написать. – Письмо? Бумажное? – Бумажное. С маркой и конвертом. Геннадий представил: почтовый ящик в подъезде, конверт с красивым почерком, марка с каким-нибудь кремлём. И усмехнулся. Не насмешливо, а с теплотой. Потому что в этом было что-то настоящее. Не лайки, не смайлики, не голосовые сообщения на бегу. А письмо. – Знаете, – сказал он, – мне никто в жизни не писал писем. – Это грустно, Генка. – Наверное. Казань встретила их огнями. Было уже темно, часов шесть вечера, и город светился впереди, как разбросанные по столу новогодние гирлянды. Мокрый асфальт отражал фонари, и казалось, что фура едет по двум дорогам сразу: одна под колёсами, вторая внизу, перевёрнутая. – Красиво, – сказал Аркадий Михайлович. – Казань всегда красивая. Особенно издалека. – Как и всё в жизни, – старик усмехнулся. – Издалека всегда красивее. Геннадий хотел спросить, что он имеет в виду, но не стал. Были вещи, которые не нужно было объяснять. Он и сам понимал. Издалека красивее. Чужая жизнь, чужой город, чужая молодость. А вблизи, трещины, пятна, усталость. Про сына Объездная Казани тянулась и тянулась. Геннадий решил не заезжать в город, а идти транзитом. До Набережных Челнов оставалось часа два, может, полтора, если без пробок. – У вас один внук? – спросил он. – Один. От дочери. Катя, может, помнишь, она тогда ещё маленькая была. Бегала по школьному двору. – Смутно. Маленькая такая, с косичками? – С косичками. Сейчас ей тридцать восемь. Врач. Хирург, между прочим. – Ого. Аркадий Михайлович помолчал, потом добавил: – А сын мой, Илья, умер. Восемь лет назад. Геннадий не сразу нашёл, что сказать. Руки на руле напряглись. – Простите. – Сердце. Ему сорок два было. Здоровый мужик, спортом занимался. А сердце подвело. Раз, и всё. Тишина. Мотор. Дорога. – Самое тяжёлое, – продолжил Аркадий Михайлович, и голос его стал чуть глуше, – не похороны. Не первые дни. А потом. Когда привыкаешь. Когда перестаёшь каждое утро вспоминать, что его нет. Вот это привыкание, оно хуже всего. Потому что кажется, что ты предаёшь. Геннадий молчал. Он не знал, что на это ответить, и не пытался. Были моменты, когда молчание говорило больше слов. – Я после его смерти год не выходил из дома, – сказал Аркадий Михайлович. – Жена, Тамара, она меня вытаскивала. За руку, буквально. На улицу, в магазин, на прогулку. Как ребёнка. Если бы не она, я бы, наверное, тоже… – он не договорил. Махнул рукой.