— И вы его простили? — тихо спросил Мальков.
— И вы его простили? — тихо спросил Мальков. — Нет. Я взяла нож из его же коллекции старинного оружия и... — Она не договорила, но все было ясно. — А Игорь Стрельцов? — продолжил допрос Северов. — Игорь Валентинович мучился чувством вины двадцать лет. Пил, потому что не мог забыть. Когда я пришла к нему и сказала, что покончила с Романом, он... он сам попросил. Сказал, что устал жить с этой болью. Я только помогла ему написать записку и... — Голос ее стал почти неслышным. — Он сам поднялся на табуретку. Сам. В квартире снова повисла тишина. Северов понимал — перед ним не злобная убийца, а сломленная горем женщина, которая двадцать лет несла в себе материнскую боль. — Мария Сергеевна, — сказал он наконец, — есть ли еще кто-то в вашем списке? — Нет, — покачала головой женщина. — Только они двое были виноваты. Остальные просто... не знали. Или боялись вмешиваться. — Вы понимаете, что нам придется вас арестовать? — Конечно, понимаю. Я и не собиралась скрываться. Просто хотела закончить то, что начала двадцать лет назад. Она подошла к фотографии дочери и нежно прикоснулась к стеклу: — Лилечка, мама отомстила за тебя. Теперь можешь спать спокойно. Мальков тихонько достал наручники, но Северов остановил его жестом. — Мария Сергеевна, соберите, пожалуйста, необходимые вещи. И возьмите фотографию дочери — в камере разрешат оставить у себя. — Спасибо, — прошептала она. — Вы... вы добрый человек. У вас тоже дети есть? — Есть. Сын и дочь. — Берегите их. Любите. И никогда не поднимайте на них руку. — Не подниму, — пообещал полковник, и в этих словах была вся его душа. Когда они выводили Марию Сергеевну из квартиры, на площадке показалась соседка — пожилая женщина в халате. — Марию арестовывают? — спросила она. — А за что? Она же такая тихая, всегда вежливая... — Служебное дело, — коротко ответил Северов. В машине было тихо. Мария Сергеевна сидела с фотографией дочери в руках и тихо плакала. Мальков вел машину очень аккуратно, стараясь не трясти пассажирку. — Знаете, — вдруг сказала Мария Сергеевна, нарушив тишину, — я не жалею. Двадцать лет я видела его во сне — как он поднимает руку на маленькую Лилечку, как она плачет и просит не бить ее. Теперь эти кошмары закончатся. Северов посмотрел на нее через зеркало заднего вида. В ее глазах он видел не злобу убийцы, а странное умиротворение женщины, которая наконец закрыла самую болезненную главу своей жизни. — А вы не думали обратиться к психологу? К священнику? — осторожно спросил Мальков. — Есть же другие способы справиться с болью... — Молодой человек, — грустно улыбнулась она, — вы сами родитель? — Нет еще. — Тогда вы не поймете. Когда у тебя убивают ребенка, никакие психологи не помогут. Остается только одно — справедливость. Хотя бы запоздалая. Северов невольно подумал о своих детях. О Леночке, которая уже почти взрослая, но все еще нуждается в отцовской защите. О Мишке, который лежит сейчас в больнице и ждет, когда папа придет его навестить. Что бы он сделал, если бы кто-то причинил им вред? — Мария Сергеевна, — сказал он, — у меня к вам странный вопрос. Эти двадцать лет... как вы жили? Работали, общались с людьми, может быть, были другие отношения? — Я существовала, — просто ответила она. — Работала в разных больницах, медсестрой. Помогала людям — это единственное, что приносило хоть какое-то утешение. А личной жизни не было. Как можно любить кого-то, когда сердце полностью занято болью? — И никто не подозревал?