– А зачем?
– А зачем? Ольга села на раскладушку. Сняла бушлат. Под ним был толстый вязаный свитер с заштопанным локтем, и штопка эта, аккуратная, серыми нитками, сказала о ней больше, чем паспорт. – Затем, что отца ищу, – ответила она. – Тридцать девять лет ищу. Семенов присел на табурет напротив. Он умел это: сесть так, чтобы человек не чувствовал допроса. – Ольга Аркадьевна, вы же понимаете, что это объект. Охраняемый. Тут жить нельзя. – Понимаю. И Таня понимает, и Тимофеич, и полгорода. Все понимают и молчат. Потому что все помнят папу. Весь город знал, кто живёт в маяке. И никто не сказал двум приезжим полицейским ни слова. – А кто звонил? – спросил Жданов. – Отдыхающая? Ольга усмехнулась уголком рта. – Я звонила. С автомата у рынка. – Зачем? – Затем, что одна я не справлюсь. А вы, говорят, честные. Таня сказала. Они помолчали. Где-то наверху хлопала незакреплённая рама. За стеной шумел прибой, ровно, тяжело. – Пойдёмте, – сказала Ольга и встала. – Покажу. В полу маяка, под раскладушкой, оказался люк. Деревянный, окованный полосой железа. Ольга сдвинула раскладушку, потянула за кольцо, и снизу пахнуло холодом и морской гнилью, тем запахом, от которого першит в горле. – Отец нашёл его в восемьдесят пятом, – сказала она. – Записал в тетради. Я тетради только в прошлом году получила, когда мамы не стало. Она их тридцать с лишним лет прятала, боялась, что я полезу. – И вы полезли. – А вы бы не полезли? Жданов не ответил. Он светил вниз. Каменные ступени, скользкие, с бурыми пятнами водорослей. Дальше коридор, низкий, в рост человека, если пригнуться. – Это вы копали? – спросил Семёнов. – Расчищала. Там завал был, метров на двадцать. Я его с сентября разбирала. Ведром, руками. Семенов посмотрел на её ладони. Ладони были в мозолях и свежих ссадинах. – А камни куда? – В воду. Там дальше выход к морю есть, маленький. Я туда сбрасывала. И вот тут у Жданова в голове что-то щёлкнуло. Как будто встала на место недостающая деталь. – Пуговицы, – сказал он. – Пуговицы в сетях. Это из завала? Ольга растерянно моргнула. – Какие пуговицы? Там много всякого было. Железки, черепки, какие-то кругляшки. Я не разглядывала. – А вой? Ночью? – Это море. Когда завал стоял, вода сюда не доходила. А теперь в прилив заходит и гонит воздух вверх, через люк. Я сама сначала испугалась. Потом поняла. Семенов откинулся на табурете и рассмеялся. Негромко, с облегчением. – Вот тебе и сторожа берега, Костян. Морские духи. Женщина с ведром. Но Жданов не смеялся. Он листал последнюю тетрадь Вдовина, ту, что Ольга достала из-за пазухи. Последняя запись была датирована девятнадцатым октября 1987 года. «Ход ведёт под косу, к старой поморской пещере. Сундук на месте. Символы те же, что на камне у входа. Если я прав, ключ там. Иду завтра, на малой воде. Оле не говорить». – Его искали в пещере? – спросил Жданов. – Никто про пещеру не знал. Только мама. И она молчала.