– Паша, – сказал он в комнату. – Ты видел?
– Паша, – сказал он в комнату. – Ты видел? – Видел, – Семёнов уже натягивал ботинки. – Только туда мы сейчас не поедем. – Почему? – Потому что без вызова. Гладышев нас съест. Вызов пришёл через четыре дня. Звонила женщина, назвалась отдыхающей. Сказала, что гуляла по косе и видела в окне маяка свет и человека. Номер не определился. Дежурный, молодой сержант, записал и пожал плечами. – Бомжи, наверное, – сказал он. – Или подростки. – В ноябре? – уточнил Семёнов. – В ноябре подростки дома сидят. Дорога на косу шла по песку, и служебная «буханка» дважды завязала колёсами. Дальше пошли пешком. Ветер нёс мелкую водяную пыль, она оседала на губах солью. Под ногами хрустели ракушки. Маяк вырастал из темноты медленно, сначала белым пятном, потом башней, потом облезлой дверью с висячим замком. Замок был открыт. Просто висел на одной дужке. – Ишь ты, – пробормотал Семёнов. – Гостеприимные. Внутри пахло сыростью, керосином и, что странно, жареным луком. Жданов посветил фонарём. Винтовая лестница уходила вверх. У стены стояла раскладушка, аккуратно застеленная шерстяным одеялом в клетку. Рядом табурет, на табурете кружка, в кружке остывший чай. Плитка на газовом баллончике. Пакет гречки, перевязанный резинкой. – Кто-то здесь живёт, – сказал Жданов. – И живёт давно. – И уходить не собирался. На подоконнике стоял горшок с геранью. Живой. Красные цветы в заброшенном маяке. Вот эта герань почему-то тронула Жданова сильнее всего. Человек, который в таком месте поливает цветок, не бомж. Это человек, который держится за что-то изо всех сил. Они поднялись на второй ярус. Там, в бывшей комнате смотрителя, стоял письменный стол, а на столе лежала стопка тетрадей в коленкоровых обложках. Общие тетради, советские, по сорок восемь копеек. Жданов открыл верхнюю. Почерк был мелкий, с наклоном влево. «Журнал наблюдений. А. П. Вдовин. 1979». – Паша, – тихо сказал Жданов. – Это его тетради. Семёнов подошёл, наклонился над плечом. Читали молча. Сначала там была погода: ветер, баллы, облачность. Потом между строками про ветер стали появляться другие записи. Про сторожей берега. Про то, как старики рассказывали, будто под косой есть пустота, в которую море заходит дважды в сутки и поёт. Про «ключ к сердцу моря», который якобы закопали поморы, чтобы сторожа слушались человека и не топили лодки. «Сторожа не духи, – писал Вдовин в одном месте. – Сторожа – это сама вода, которая помнит. Но говорить так людям нельзя. Им нужна сказка, чтобы не лезть туда, где опасно». – Умный был мужик, – сказал Семёнов. Внизу хлопнула дверь. Они спустились быстро, но без суеты. Жданов первым, с фонарём, Семёнов за ним, рука на кобуре. Внизу, у раскладушки, стояла женщина в мужском бушлате. Лет пятидесяти с небольшим, высокая, на полголовы выше Семёнова, волосы до плеч, тёмные с проседью, мокрые от мороси. На правой скуле тонкий белый шрам, сантиметра три. В руке она держала ведро с пресной водой. – Вы кто? – спросила она. Голос был низкий и совсем не испуганный. – Полиция. Капитан Жданов. А вы? Она поставила ведро. Очень осторожно, чтобы не расплескать. – Ольга Аркадьевна Вдовина. Дочь смотрителя. Документы показать? – Покажите. Она показала. Паспорт был настоящий, прописка в Мурманске. Жданов вернул его и спросил то, что спросил бы любой: – Давно вы здесь? – С августа.