— За неделю до того, как мама ушла, — голос Елены Сергеевны даже дрогнул, но она быстро...
— За неделю до того, как мама ушла, — голос Елены Сергеевны даже дрогнул, но она быстро взяла себя в руки, губы сомкнулись в безупречную, почти жесткую линию, — моя сестра… Не знаю как, но она сумела убедить маму изменить завещание. Полностью на неё. Ирина воспользовалась тем, что мама была слаба и находилась под действием сильных обезболивающих. Это мошенничество чистой воды. — У вас есть доказательства давления на мать? — Злобин заметил, как Малышев строчит в блокноте, старательно фиксируя каждое слово. — Разве не очевидно? — в голосе Елены Сергеевны зазвенел металл. — Мама никогда бы так не поступила. Мы всегда были равны в её глазах. К тому же, последний год именно я оплачивала сиделку, лекарства, специальное питание. Ирина появлялась раз в месяц с дежурным букетом. А теперь она получает всё. Злобин сделал пометку в блокноте. Сестры, делящие наследство... семейные узы, рвущиеся из-за денег... как знакомо. Своей дочери он не оставит ничего ценного, если Наталья продолжит свою кампанию. Единственное наследство — старенькая «Нива» да коллекция виниловых пластинок. — Когда вы узнали о новом завещании? — На девятый день после похорон. Нотариус вскрыл конверт в нашем присутствии. — Елена Сергеевна достала из сумочки платок и промокнула сухие глаза. — Я была в шоке. Ирина сидела с таким видом, будто выиграла в лотерею. Даже не пыталась скрыть своего торжества. — И что было потом? — Я, естественно, заявила о своих правах. Мы поругались. Я сказала, что буду оспаривать завещание. На следующий день я обнаружила, что замки в квартире матери сменены, а мои вещи сложены в коробки у двери. Злобин посмотрел в окно. Дождь усилился, превращая улицы в венецианские каналы. Мрачная ирония — вода всё прибывает, как и человеческая жадность. — Вы обвиняете сестру в мошенничестве. Были ли у вас конфликты раньше? Елена Сергеевна помедлила, словно взвешивая, сколько правды стоит выдать. — Мы никогда не были близки. Разные интересы, разные взгляды на жизнь. Я строила карьеру, Ирина... она всегда искала лёгких путей. Трижды была замужем, нигде толком не работала. Мама всегда её жалела, помогала деньгами. — То есть, ваша сестра была ближе к матери? — Злобин увидел, как Малышев поднял голову от блокнота, заинтересовавшись ответом. Глаза женщины сверкнули. — Ближе? Она была профессиональной дочерью, если можно так выразиться. Специализировалась на выкачивании денег из родителей. Когда умер отец, она первая запустила руку в его сбережения. А теперь вот и мамину квартиру прибрала. Злобин сделал ещё одну пометку. В таких делах правда обычно лежала где-то посередине, и никогда — в показаниях заинтересованных сторон. — Вы упомянули, что сестра угрожала вам. Расскажите подробнее, — Злобин подался вперед, и в его голубых, выцветших от усталости глазах мелькнуло что-то личное. Елена Сергеевна достала телефон последней модели из сумочки, которая стоила как полугодовой съем злобинской однушки. — У меня сохранились сообщения. Вот, смотрите: «Если не уймёшься, пожалеешь». И вот: «Ты всегда думала только о себе, теперь расплачивайся». А ещё она прислала фото сожжённого семейного альбома — моего альбома с детскими фотографиями, который хранился у мамы. Она протянула телефон, и Злобин увидел обугленные остатки того, что когда-то было фотоальбомом. Он почувствовал, как внутри что-то сжалось. У него тоже был альбом с фотографиями Лизы — единственное, что он забрал из квартиры, когда уходил. Тайком пересматривал их поздними вечерами, когда тоска становилась невыносимой. — Могу я взглянуть на эти сообщения? — Малышев подошел ближе, и Злобин заметил искреннее любопытство на лице стажера. Парень был из приличной семьи, с юридическим образованием, и все еще верил, что семейные узы — это что-то нерушимое. Жизнь его еще не била как следует. Елена Сергеевна разблокировала телефон и протянула его Злобину. Сообщения действительно были там, отправленные с номера, подписанного как «Ирка». Пока подполковник листал переписку, он отметил, что угрозам предшествовала