Она достала из ящика стола папку. Внутри лежали распечатки банковских переводов, копия ... — 27 августа 2026 г. в 22:22:36.442
Она достала из ящика стола папку. Внутри лежали распечатки банковских переводов, копия договора аренды и заявление, которое ей помогла составить знакомая юристка. — Я подаю на развод, Ром. Он уставился на бумагу так, будто она швырнула в него нож. — Из-за денег? — Нет. Из-за выбора. Ты его сделал. Он резко встал. — Ты просто бессердечная. Мать для тебя чужой человек, вот и всё. — Да. Чужой. И именно поэтому я не обязана кормить её прихоти ценой своей жизни. Он ещё кричал. Говорил, что она разрушает семью, что нормальные жёны себя так не ведут, что у неё нет уважения к старшим. Но в его крике уже слышалась не сила, а паника. Потому что впервые не сработала привычная схема, где он давит, обижается и получает своё. Развод оформили быстро. Детей у них не было, имущество делить особо тоже. Был только неприятный хвост из долгов, которые Виктория ещё несколько месяцев закрывала сама — ту самую коммуналку, аренду, кредитку. Роман к тому времени жил у матери. Поначалу он всем рассказывал, что ушёл сам, не желая терпеть истерики молодой жены. Галина Павловна утешала его, кормила котлетами, гладила рубашки и говорила, что «слава богу, сынок вовремя понял, с кем связался». Наверное, какое-то время ему даже нравилось. Не нужно было ни думать, ни оправдываться: там его снова сделали мальчиком, который всегда прав просто потому, что он сын. Но долго это не продлилось. У Галины Павловны деньги исчезали так же быстро, как и у молодых. Новый телевизор купили. Проводку на даче поменяли. Потом понадобилась новая теплица. Потом шторы. Потом давление скакнуло, и срочно понадобился платный невролог. Потом выяснилось, что соседка едет в дорогой пансионат, и Галине Павловне тоже стыдно «сидеть как нищей». Роман всё ещё отдавал ей. А взамен получал то, чего Виктория давно насмотрелась: недовольство, претензии и вечное мало. Через три месяца после развода он позвонил Виктории пьяный. — Ты довольна? — спросил он хрипло. — Чем именно? — Тем, что всё развалила. Она молчала. — Мама говорит, я стал нервный, — продолжал он, будто разговаривал сам с собой. — На работе тоже всё через одно место. Меня премии лишили. Потому что я опаздывал. Виктория слушала и чувствовала странное опустошённое сожаление. Не жалость даже — именно сожаление. О том, что когда-то любила этого человека. О том, что он мог бы жить иначе, если бы однажды повзрослел. — Ром, — спокойно сказала она, — я тебе больше ничем не могу помочь. — Конечно, — зло усмехнулся он. — Ты же у нас сильная. — Нет. Просто больше не дура. Она отключилась. К зиме Виктория выбралась. Перешла на новую работу — в более крупную компанию, где платили лучше. Сняла поменьше, но уютнее однокомнатную квартиру ближе к офису. Денег всё равно хватало не на всё, но хотя бы перестало быть страшно открывать банковское приложение. По вечерам дома было тихо. Иногда одиночество накрывало особенно остро — например, по воскресеньям, когда не нужно было никуда бежать и тишина становилась слишком заметной. Но даже в эти моменты она понимала: эта тишина честнее прежнего брака. О Романе она узнавала случайно, через общих знакомых. То он поругался с начальством. То взял небольшой потребительский кредит, чтобы помочь матери с лечением зубов. То снова переехал к ней на дачу чинить крышу. Самое горькое было в том, что счастливее он не становился. Чем больше старался быть идеальным сыном, тем сильнее Галина Павловна привыкала считать его не взрослым человеком, а бесконечным приложением к своим потребностям. А он, потеряв жену, так и не получил взамен ни покоя, ни благодарности. Весной Виктория встретила его у банка. Он стоял на крыльце, осунувшийся, в той же манере недовольно сжимать губы, но будто уменьшившийся весь. Увидев её, сначала дёрнулся, потом всё-таки подошёл. — Привет. — Привет. — Как ты? — Нормально. Он кивнул, засунув руки в карманы джинсов. — Я слышал, ты квартиру сменила. — Сменила. — Понятно. Повисла пауза. Виктория уже собиралась идти, когда он вдруг сказал: