Цыганка нашла связанную старушку в лесу… Но, развязав узел, застыла на месте...
Цыганка нашла связанную старушку в лесу… Но, развязав узел, застыла на месте... Мороз в тот день стоял лютый. Такой, что даже птицы попрятались, и только редкие вороны перекликались где-то в глубине леса. Марина шла по старой лесовозной дороге, которую сама же и протоптала за последние годы. Волокуша с хворостом скрипела позади, оставляя две борозды на снегу. Она уже почти миновала заброшенный лесной кордон, когда тёмная куча возле крыльца едва заметно шевельнулась. Марина остановилась. Пригляделась. Куча была не просто кучей. Это была человеческая фигура. Сгорбленная, привалившаяся к угловому столбу. Ветра почти не было, но фигура вздрагивала — мелко, часто, как вздрагивает человек, который уже не может согреться. Из сумерек донёсся тонкий писк. Такой слабый, что Марина сначала подумала — показалось. Но писк повторился. Он был похож на жалобный звук замерзающего котёнка, только глубже, отчаяннее. Марина бросила волокушу и побежала к дому. Возле углового столба сидела пожилая женщина. Яркий платок съехал набок, открывая седые волосы, которые прилипли к серому лицу. Губы посинели. Глаза были закрыты, и только когда Марина упала перед ней на колени, веки дрогнули и поднялись. Взгляд был мутный, как вода в осенней луже. Руки женщины были заведены за спину. Марина обошла её и увидела верёвку. Толстую, пеньковую, серую от времени. Она врезалась в запястья так глубоко, что кожа вокруг распухла и побелела. Марина опустилась в снег и схватилась за верёвку. — Не трогай, милая, — прошептала старушка. Голос был хриплый, сорванный. — Уходи. Он вернётся. Марина не ответила. Она дёрнула за верёвку, пытаясь ослабить узел, но тот не поддался. Обледеневшие витки были скользкими, пальцы соскальзывали. — Кто вас связал? — спросила Марина, стягивая перчатку. Старушка не ответила. Она смотрела куда-то в сторону леса, и в глазах её был такой ужас, что Марина невольно обернулась. Но дорога была пуста. Марина снова взялась за верёвку. Голыми пальцами, которые сразу зажгло морозом. Ногти скользили по жёстким виткам. Узел был необычный. Марина видела много узлов — отец в детстве научил её вязать и развязывать десятки разных. Но этот... Три оборота один поверх другого. Вывернутая назад петля. Конец спрятан внутри тугой косички. Марина замерла. Пальцы узнали узел раньше, чем разум успел понять. Она знала этот узел. Знала его на ощупь, как знают буквы своего имени. Волчья петля. Отец называл его так. Затянуть можно за секунду. Развязать — только зная, где спрятан конец. Двадцать четыре года назад отец учил её этому узлу. Она помнила его руки — большие, тёплые, покрытые мозолями. Помнила, как он наклонялся над ней и терпеливо показывал, куда прячется конец. — Запомни, дочка, — говорил он. — Если когда-нибудь увидишь такой узел, значит, это от меня. Марине было восемь лет, когда он исчез. Мать сказала, что отец бросил их и уехал с другой женщиной. Сказала это спокойно, без слёз, и Марина поверила. Поверила, потому что мать не умела лгать. Или умела слишком хорошо. Марина наклонилась ниже. Пенька пахла сыростью и старым погребом. Она прикусила зубами верёвочную косичку и потянула. Спрятанный конец показался наружу. Марина подцепила его ногтем, дёрнула. Петля ослабла. Три тугих витка один за другим соскользнули с запястий старушки. Марина отбросила верёвку в снег и взяла руки женщины в свои. Они были холодные, как ледышки. — Кто вас связал? — повторила Марина. — Скажите. Старушка побледнела ещё сильнее. Губы задрожали. — Сергей, — прошептала она. — Какой Сергей? Женщина закрыла лицо окоченевшими руками. Плечи её затряслись. — Мой сын. Марина почувствовала, как холод пробирает её насквозь. Не от мороза. От чего-то другого. Издали послышался шум двигателя. Старушка вдруг вцепилась Марине в рукав. Пальцы у неё были слабые, но хватка — отчаянная. — Беги! — прошептала она. — Он думает, что я одна знаю, где спрятаны бумаги. Беги, пока не поздно!