— ТЫ СЕЙЧАС ВООБЩЕ НИЧЕГО СВОЕГО НЕ НОСИШЬ, ВЕРА. ХАЛАТ КУПЛЕН НА МОИ ДЕНЬГИ — ЗНАЧИТ, ...
— ТЫ СЕЙЧАС ВООБЩЕ НИЧЕГО СВОЕГО НЕ НОСИШЬ, ВЕРА. ХАЛАТ КУПЛЕН НА МОИ ДЕНЬГИ — ЗНАЧИТ, ОН МОЙ Вера стояла в дверях кухни, прижимая к груди годовалую дочку, и смотрела, как Олег методично опустошает холодильник. Каждое его движение казалось отрепетированным — он брал пакет за пакетом, даже не оборачиваясь в её сторону. Молчание между ними было тяжелее любых упрёков, но когда его рука потянулась к верхней полке шкафчика, где на крючке висел её новый махровый халат — тот самый, что родители подарили на день рождения, — Вера не выдержала. — Это моё, Олег. Его мама с папой мне подарили, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал, хотя внутри всё сжималось от липкого страха, который поселился в ней за последние месяцы. Ребёнок на руках заворочался, и Вера машинально погладила дочку по голове, чувствуя, как та доверчиво прижимается к ней, не понимая, что между родителями рушится что-то окончательное и невозвратное. Олег обернулся, усмехнулся краем губ и аккуратно, почти демонстративно, снял халат с крючка. Он даже не взглянул на Веру, просто бросил вещь в свой раскрытый рюкзак и, уже шагнув к выходу, добавил через плечо: — Ты сейчас вообще ничего своего не носишь, Вера. Халат куплен на мои деньги — значит, он мой. Хочешь — зови родителей, пусть тебе новый купят. Только пусть не жадничают. Он вышел из кухни, и Вера слышала, как он гремит пакетами в прихожей, вытаскивая свои немногочисленные вещи. Она не пошла за ним. Вера осталась стоять с Алиной на руках, глядя на пустые полки. Её взгляд задержался на крючке, где совсем недавно висел халат. Ей вдруг стало до тошноты жалко не вещей, не денег, а того времени, которое она потеряла на этого человека. Она сжала зубы и только крепче прижала к себе дочку, чтобы та не видела, как дрожат её руки. Они жили на съёмной квартире, и если бы не это обстоятельство, Олег, скорее всего, не остановился бы на посуде и халате. Вера уже знала, на что он способен: он забрал почти всё, что можно было унести, включая новые кастрюли, которые она сама выбирала в магазине, и тот самый халат, который теперь, она была уверена, он подарит той женщине, к которой уходил. Вера тогда подумала: хорошо, что они не успели обзавестись настоящим хозяйством, не успели купить мебель и технику вместе, иначе он оставил бы её и ребёнка с голыми стенами или вообще выставил бы на улицу. Она не сомневалась — если бы квартира была их собственной, он бы потребовал её продажи или просто ушёл, оставив её с долгами, с ребёнком и без копейки денег. Она переехала к родителям, в маленькую комнату, где ютились втроём. Мать по ночам вставала к Алине, отец молча подкладывал Вере деньги в кошелёк, чтобы она могла купить дочке смесь и подгузники. Первое время было особенно тяжело — Вера часто просыпалась по ночам и смотрела на спящую дочь, гадая, как ей одной справиться с тем, что её ждёт впереди. Но жизнь постепенно налаживалась, и через пять лет Вера снова вышла замуж — за Глеба, спокойного, надёжного человека, который принял её с дочкой и не делал разницы между ними. Она родила ему ещё двух дочерей, и жизнь стала понемногу выравниваться, хотя внутри всё равно оставалась та острая память о предательстве, которая иногда просыпалась по ночам, когда Вера смотрела на старшую дочь и думала, что та никогда не видела своего родного отца. Первое время бывший муж исправно платил алименты — ровно год, не больше. А потом пришла его мать, пожилая женщина с усталым лицом, и передала слова Олега: «Он временно не работает, потом всё вернёт, как только устроится. Ты не переживай, он же отец, не бросит».