Спи, Нюра. Рассказ — 2 октября 2026 г. в 18:17:13.849
Спи, Нюра. Рассказ В деревне Ключи не было магазина. Был ларек «Товары повседневного спроса» в соседнем селе Заречье, до которого по раскисшей глине осенью идти было километра три. Поэтому, когда в октябре зарядили холодные, свинцовые дожди, а у бабы Нюры кончился сахар, спички и, самое страшное, лавровый лист для единственной радости — соленых огурцов, она решила ждать. Ждала она три дня. На четвертый утром выглянула в окно, перекрестилась на темный угол с иконами, где строго смотрел Никола Угодник, повязала поверх пухового платка еще один, старый, клеенчатый, взяла свою клюку с резиновым набалдашником, из-под которого давно проглядывало темное от времени дерево, и пошла. Дождь кончился, но небо висело так низко, что, казалось, цеплялось за верхушки старых елей. Грязь чавкала, засасывая резиновые сапоги по самую калошу. Баба Нюра шла медленно, переваливаясь с боку на бок — ревматизм, нажитый в сырых школьных классах, грыз колени. Она дышала ртом. Ветер раскачивал голые ветки, и они стучали друг о друга сухо и зло, как костяные четки. В Заречье она дошла к обеду. Ларек был закрыт. На двери висела бумажка, пришпиленная ржавой кнопкой: «Ушла на базу. Буду к вечеру». Баба Нюра постояла, подышала на озябшие, скрюченные пальцы. Пальцы были похожи на сухие сучки. До вечера она бы не дошла обратно — ноги уже не держали, а в пояснице стреляло так, что темнело в глазах. Да и темнело теперь рано. Она знала в селе только один дом, куда можно было попроситься. Дом участкового, Михалыча. Михалыч, в миру Василий Михайлович, был мужиком суровым. Вдовствовал он уже лет десять, с тех пор как его Верочка сгорела от скоротечного воспаления легких за неделю. С тех пор он не любил пустых разговоров, а единственной его радостью, кроме службы, был старый патефон и пластинки с Утесовым. Когда баба Нюра, шаркая, поднялась на его скрипучее крыльцо, он как раз чистил старенькую «тулку». Увидел ее в окно, вздохнул так тяжело, что задрожали ситцевые занавески в синий горох, и пошел открывать. — Проходи, Нюра, — буркнул он, пропуская ее в сени, пропахшие порохом, ружейным маслом, дегтем и сушеными антоновскими яблоками. — Чего по такой слякоти понесло? Говорил же я вам, бабкам, закупайтесь заранее, пока тракторы ходят. — Сахар, Михалыч, — выдохнула она, тяжело опускаясь на табурет, который жалобно скрипнул под ее весом. — И спички. А ларек закрыт. — Сидела бы дома. Завтра машина пойдет, председатель хлеб повезет, он бы и тебя захватил. — Так чай пустой. И темно. Страшно одной, Михалыч. У меня на печи еще трехлитровая банка с огурцами осталась, в этом году укроп удался, смородиновый лист положила… Если свет отключат, я до погреба не дойду, шею сверну. Михалыч посмотрел на ее бледное, испуганное лицо, на то, как мелко, по-заячьи дрожит ее подбородок, и крякнул. — Не отключат. У меня вон генератор гудит, солярку председатель подкинул. Садись к печи, грейся. Я сейчас чаю тебе налью. С карамелью «Дюшес», Верочка такие любила. Он усадил ее у старой, выбеленной русской печи, от которой шло ровное, сухое тепло. Сунул в руки горячую, чуть помятую алюминиевую кружку. Баба Нюра грела о нее ладони, чувствуя, как отступает боль в пальцах, и смотрела, как за окном быстро, по-осеннему, умирает день. Михалыч молчал. Он сидел за столом, подперев голову тяжелым кулаком, и смотрел на нее. Баба Нюра была старше его лет на пятнадцать. Он помнил ее еще молодой, красивой учительницей начальных классов. Помнил, как она вела их, оборванцев, в поход к дальнему болоту за клюквой, как пела у костра звонким голосом «Катюшу», и как все мальчишки, включая его, тогдашнего пятиклассника Ваську, были тайно и безответно в нее влюблены. А теперь от той учительницы осталась только эта маленькая, ссохшаяся старушка, которая боится темноты и ждет машину с хлебом, как спасения.