Последний в деревне. Рассказ — 4 октября 2026 г. в 04:42:09.090
Последний в деревне. Рассказ Солнце в тот августовский день садилось неохотно, цепляясь багровым краем за верхушки старых елей. Пахло сухой полынью, пылью и скошенным, уже начавшим преть клевером. Степан сидел на прогнившем крылечке своего дома, который давно перестал быть домом. Крыша просела, обнажив черные ребра стропил, словно грудную клетку мертвой коровы. Одно окно было заколочено горбылем, а во втором, единственном уцелевшем, отражалось умирающее небо. Степан смотрел на свое отражение — седой, сгорбленный старик в выцветшей рубахе, и не узнавал себя. Куда делся тот крепкий, шумный мужик, который тридцать лет назад на своих плечах закатил сюда, на угор, сруб из лиственницы? Деревня умирала вместе с ним. Когда-то здесь было сорок дворов. По утрам мычали коровы, брехали собаки, а на реке стучали моторы лодок. Теперь же по единственной улице гулял только ветер, гоняя перекати-поле и сухие листья. Дома стояли с черными провалами окон, в них давно жили лишь совы да бродячие коты. Магазин закрылся лет десять назад, почту возить перестали. Последняя соседка, баба Нюра, померла прошлой зимой. Хоронили ее Степан и заезжий тракторист, который случайно заехал в глушь за соляркой. Степан остался один. Он не чувствовал себя брошенным. Он чувствовал себя забытым. Словно старый, никому не нужный сарай, который забыли снести. Дети давно звали в город. Дочка писала из самой Москвы, присылала деньги, на которые Степан покупал себе крупу, спички и дешевый чай. Сын звал на Урал, к заводским трубам. — Батя, ну что ты там окопался? — кричал сын в трубку, связь в деревне ловила только на одном пятачке у старой водонапорной башни. — Тут же дышать нечем от твоего одиночества! Квартира есть, врачи под боком. Картошку твою мы и в магазине купим. — Какая картошка, — хрипел в ответ Степан. — Я не за картошкой. Я тут, сынок, с мамой говорю. Мария, его Машенька, ушла пятнадцать лет назад. Инсульт. Быстрая, злая смерть. Она просила похоронить ее у березы, что росла за баней. Степан тогда, обезумев от горя, сам выдолбил в мерзлой ноябрьской земле могилу. Поставил простой деревянный крест, а потом, каждую весну, носил к этой березе землю, чтобы не рос бурьян. Теперь береза стояла над пустым холмиком, а Степан сидел на крыльце и ждал. Он сам не знал чего. Может, того самого трактора, который увезет отсюда гроб. А может, просто того момента, когда сгнившее крыльцо наконец не выдержит его веса и он рухнет вместе с досками в крапиву, чтобы больше не вставать. Вечерний холод пополз по ногам. Степан кряхтя поднялся, опираясь на перила, которые сам когда-то тесал. Нужно было затопить печь, хотя ночи становились все теплее, а дров оставалось — всего на пару протопок. Он зашел в темные сени, пахнущие мышами и пустотой. На гвозде, вбитом в косяк, висел старый брезентовый плащ Марии. Степан никогда его не снимал. Он снял его, прижал к лицу. Плащ пах сыростью, бензином и чем-то неуловимо родным, тем самым запахом, который был у его жены — запахом парного молока, земляничного мыла и летнего дождя. Степан вдохнул так глубоко, что в груди заломило. Плечи его затряслись. Он плакал беззвучно, давясь сухими, старческими слезами. Он оплакивал не жену — она ждала его там, за березой, и он знал, что уйдет к ней скоро, как только закончатся дрова. Он оплакивал эту землю. Свой голос, который больше никому здесь не нужен. Свой колодец, в котором перестала прибывать вода. Свою жизнь, которая оказалась просто долгим, тяжелым и очень тихим днем. — Ничего, Маша, — прошептал он в брезент. — Я скоро. Покурю только. Он вытер лицо рукавом, повесил плащ обратно и пошел в избу. Достал из кармана помятую пачку «Примы», чиркнул спичкой. Огонек выхватил из темноты висящую на стене старую фотографию: молодые Степан и Мария, смеющиеся, стоят на фоне только что срубленного дома, а на руках у Маши — крохотный, запеленатый в одеяло комочек. Их первенец, не проживший и трех дней. Степан затянулся, выпустил дым в потолок.