— Замуж-то так и не вышла? — вдруг спросил он, сам не зная зачем, просто чтобы заполнит... — 2 октября 2026 г. в 18:17:14.153
— Замуж-то так и не вышла? — вдруг спросил он, сам не зная зачем, просто чтобы заполнить густую тишину. — Куда мне, — тихо ответила Нюра, не поворачиваясь. Все смотрела в окно. — Я после войны с мамкой осталась. Отца под Ржевом… сам знаешь. Потом мамка слегла, инсульт ее разбил. Я за ней двадцать лет ходила. Какие уж тут женихи. Да и не искала. Мне и так хорошо было, в своих книжках да с детишками. Первоклашки мои сейчас кто где… Катька Соколова в Москве кардиологом, Мишка Рыжий на Дальнем Востоке капитаном ходит. Пишут иногда. А потом вот… одна. Она сделала глоток. Горячий чай с карамелью пах детством. Плечи ее под тяжелой вязаной кофтой, которую она сама связала еще в семидесятых, наконец перестали мелко трястись. — Ложись, — сказал Михалыч, поднимаясь. — Я тебе в маленькой комнате постелил, там печная стенка теплая, поясницу отпустит. Утром я тебя сам до дома доведу, провожу. А то скользко, я дорогу знаю, каждую кочку. — Что ты, Михалыч, — испугалась она. — У тебя дел своих полно. Я тихонько посижу. — Какая разница, Нюра? — он впервые за вечер улыбнулся, и от этой улыбки его суровое, изрезанное глубокими морщинами лицо вдруг помолодело лет на двадцать, превратившись в лицо того самого Васьки-пятиклассника. — Ночь на дворе. Спи. Он ушел в свою комнату, долго гремел там чем-то, потом вернулся. Положил на табурет у кровати старое, но чистое вафельное полотенце. — Умывальник там в углу, — сказал он в темноту. — Если надо. Баба Нюра долго лежала в чужой постели, слушая, как тяжело вздыхает старый дом, как во дворе глухо брякает цепь — Михалычева овчарка Альма вышла проверить тишину. Слышно было, как сам Михалыч ходит на кухне, гремит тарелками, а потом вдруг тихо, стараясь не шуметь, поставил иглу на пластинку. Полилась тихая, чуть хриплая мелодия «Случайного вальса». Михалыч, наверное, сидел там один, глядя на портрет жены. Потом скрипнула половица. Шаги приблизились к ее двери. Она затаила дыхание. В щель приоткрытой двери просунулась рука со стаканом. — Воды, — шепнул Михалыч. — На тумбочке оставлю. Если что — кричи, я рядом. Дверь закрылась. Баба Нюра заплакала. Она плакала не от горя, а от такой пронзительной, забытой теплоты, от чужой заботы, которой ей никто не оказывал со смерти матери. Этот суровый, пропахший табаком и порохом мужик, который мог одним словом успокоить любую деревенскую драку у магазина, сейчас боялся скрипнуть половицей, чтобы не разбудить ее, старую учительницу Нюру. Она уснула только под утро, когда пластинка давно кончилась и в доме повисла абсолютная, глухая тишина. Проснулась от запаха жареного сала, лука и яичницы. В комнате было светло. Михалыч сидел на краю ее кровати, уже одетый в форменную куртку. — Вставай, спасительница, — проворчал он, пряча в усах улыбку. — Машина через час. Я уже договорился, председатель тебя прямо к калитке забросит. И это… Он замялся, покрутил в руках пустую кружку. — У меня там в сарае картошка осталась, мешка три. В подпол спустить некому, старый стал. И дрова колоть надо, наколол, а сложить поленницу руки не доходят. Я бы занес тебе, если ты не против. А то зима долгая, холодная будет, я по суставам чую. Баба Нюра посмотрела на его большие, в заусеницах руки, которые так бережно несли кружку, потом в его глаза — впервые за много лет не строгие, участковые, а просто человеческие, уставшие и очень одинокие. И улыбнулась. — Заноси, Михалыч, — сказала она. — Чего уж там. Вместе-то колоть и в подпол таскать веселее будет. Чайник поставлю, с твоим салом. Михалыч густо покраснел до самой шеи, крякнул и отвернулся к окну, делая вид, что его страшно заинтересовала ворона на заборе. А баба Нюра накинула свой клеенчатый платок, взяла клюку и впервые за много лет почувствовала, что ей снова есть куда спешить и, главное, кого ждать.