Я совершенно потрясен финалом «Последнего лета в городе». Был настолько ошеломлен, что ...
Я совершенно потрясен финалом «Последнего лета в городе». Был настолько ошеломлен, что сегодня утром в спортзале вдруг вспомнил финал и вновь ощутил это потрясение. Я читал этот так ярко написанный роман, проживал с героями все прелести Рима 70-х годов прошлого века, наслаждался деталями вечеринок, завидовал им, и… меня как будто обманули. К самоубийствам я отношусь ровно, потому как искренне считаю, что уйти из жизни есть миллион причин, и в этом я не согласен с Маршей Линехан, считающей, что хоть какая, но жизнь лучше, чем смерть. Не все могут переносить боль, не все могут найти смыслы, не все могут жить. Я иногда не могу. Порой мне кажется, что не будь собак, я бы уже миллион раз подумал: «А, собственно, ради чего?». Но вот что меня поразило и зацепило: в сущности, главный герой свободен от всего — от амбиций, от семьи, от жестких обязательств. Но эта свобода на поверку оказывается вакуумом. Когда человеку абсолютно не за что держаться, не во что верить и нечего защищать, он начинает падать. И это обратная сторона экзистенциализма: мы не можем обрести абсолютную свободу, потому что живем в социуме, но, получив большую её часть, не знаем, что с ней делать. И даже наличие как будто бы любимой девушки не спасает. Их отношения — это столкновение двух пустот. Два потерянных человека пытаются спастись друг в друге, но получается только болезненнее. Тут, наверное, напрашивается профессиональный язык о паттернах избегающей привязанности и созависимости, но, если говорить по-человечески, они просто оба слишком хрупкие и надломленные, чтобы стать друг для друга настоящей опорой. Как часто я вижу такое в парной терапии. Особенно в парах, где оба партнёра — зависимые. И очень много в этом романе от Саган, курс по которой я сейчас готовлю: итальянские и французские герои страдают от тотальной неспособности найти в мире хоть что-то, во что стоило бы по-настоящему эмоционально инвестировать. И как часто мои клиенты, особенно после выхода из зависимости, страдают от того же самого — вакуума и пустоты. Они отчаянно ищут любви, но как только она подходит слишком близко — пугаются и разрушают её. Это классический страх уязвимости, прикрытый усталым цинизмом и, в общем-то, довольно инфантильными поступками. Рим у Каллигарича и Париж у Саган показаны как полноправные герои. Внутренняя пустота глушится одними и теми же методами: вечеринки, алкоголь, ночные поездки на автомобиле. Это постоянная попытка почувствовать себя живым через внешний стимул, которая каждый раз дает осечку. А ведь я проходил всё это сам — чтобы к 54 годам с удивлением обнаружить себя живущим очень уединенно и обретшим смысл в уютном доме, и совершенно неважно, в каком городе. Целый день сегодня размышляю на эту тему: и тревожно, и грустно, и очень хочется посвятить этому роману встречу «Одинокого прохожего». И сделаю, конечно. А еще сегодня редактор прислал финальные записи моей программы на «Радио 100». Всё то же, что и в реальности, только в аудиоформате на 8 минут, и там мы вдвоем. Дарья Аброськина — оперная певица и музыковед — идеальная соведущая. Программу мы назвали «Диатоника», что в переводе с музыкального языка означает игру по белым клавишам. Если перекладывать это на психологию, то диатоника — это состояние базовой внутренней опоры и возвращение к подлинному, неискаженному «я». В жизни мы ведь постоянно барахтаемся в эмоциональной «хроматике»: полутона тревог, какие-то невротические сдвиги, межличностные диссонансы. А диатоника символизирует ровную психику, ту самую, здоровую, к которой мы в идеале стремимся. Программа получилась очень музыкальной, нежной, плавной — ты как будто плывешь по волнам красивой мелодии и интересной истории. Вторник, четверг в 19:45 и суббота в 16:45. Ну а еще меня ждет новая книга норвежца Туре Ренберга «Толлак, который Ингеборги» — роман, переведенный на 20 языков и взявший множество национальных премий.