Тайна Тихого плëса
Тайна Тихого плëса Часть 1 Вечерело, веяло сыростью от мелководной Карповки. Усадьба «Тихий плëс», не нарядный особняк, а тяжелый, мрачный дом с мезонином, зажатый между хвойным лесом и глинистыми карьерами, под Гжелью. Этот дом, Марфа Андреевна купила на свое приданое, чтобы держать мужа подальше от московских игорных домов. Марфа Андреевна Зарецкая (в девичестве Оболенская). Женщина из старого, дворянского рода. Невысокая, худая с тонкими губами и взглядом, который прошивает Леонтия насквозь, как энтомолог булавкой жука. Её супруг - Леонтий Степанович Зарецкий. Обедневший дворянин, чей единственный капитал — статный мундир и умение складно лгать. Без Марфы он — ноль, церковная крыса, у которой за душой нет даже собственной лошади (все оформлено на жену). Она была не просто строга — она была методична в своем презрении. Каждое утро начиналось с проверки счетов и лекции о том, что «Зарецкие всегда были нахлебниками у приличных людей». Она выдает ему деньги на табак по субботам, как нерадивому лакею. Он живет в вечном, удушливом облаке упреков. Его ненависть к ней — не вспышка, а многолетний, медленный яд. Он ненавидит её запах, её сухой кашель и то, как она по-хозяйски похлопывает по кошельку, прежде чем выдать ему пару целковых. Леонтий терпит. Терпит годами, потому что понимает - она права. Он действительно ничто без её имени и её капитала. И это осознание подогревает его желание однажды увидеть её в гробу — желательно, оставив за ним право на наследство. В доме всегда пахнет горькими травами и пылью. Марфа экономит на свечах, поэтому по вечерам усадьба погружается в густой сумрак, в котором Леонтий тенью бродит по коридорам, сжимая кулаки в карманах своего поношенного халата. Семейная чета ужинала. Столовая в «Тихом плесе» казалась особенно неуютной. Сквозняк шевелил тяжелые пыльные гардины, а единственная свеча в медном подсвечнике бросала на стены дрожащие, уродливые тени. Пахло разваренной рыбой и безнадежностью. Марфа Андреевна сидела во главе стола, прямая, как спица, в своем неизменном чепце. Она медленно пережевывала кусок судака, и этот сухой, отчетливый звук работы её челюстей действовал Леонтию на нервы сильнее, чем скрежет железа по стеклу. — Опять вы, Леонтий, изволили заказать у приказчика французский табак? — голос Марфы прозвучал в тишине сухо и буднично, как приговор. Зарецкий, замерший над тарелкой, почувствовал, как краска заливает его шею. — Марфа Андреевна... помилуйте... всего лишь фунт. Старый совсем измельчал, в горле першит. — Першит у тех, кто делом не занят, — отрезала она, не поднимая глаз. — Усердный хозяин нюхает махорку и радуется, что крыша не течет. А у нас в людской флигель перекашивает, глина подмывает фундамент. Но вам, конечно, важнее пускать сизый дым в потолок, проматывая мои деньги. Она отложила вилку. Звон серебра о фарфор заставил Леонтия вздрогнуть. — Посмотрите на свои манжеты, — продолжала она с холодным любопытством исследователя. — Обтрепаны. Вы выглядите как приживал, коим, в сущности, и являетесь. Без моего имени, без этой усадьбы — кто вы? Тень в мундире, который я оплатила три года назад. — Я ваш муж, Марфа Андреевна! — вспыхнул он, сжимая нож чуть крепче, чем следовало. — Имейте же каплю уважения перед лицом прислуги! В дверях как раз застыла горничная Парашка с подносом. — Уважение нужно заслуживать не венчальным кольцом, а достоинством. А какое достоинство у человека, который вчера снова просил у меня семьдесят рублей? Думаете, я не знаю про ваш проигрыш в Гжели? — она издала короткий, лающий смешок. — Вы нищий, Леонтий. И что самое прискорбное — вы нищий духом. Она закашлялась, прижав к губам платок с вышитым гербом Оболенских. На платке осталось крошечное алое пятно. Леонтий посмотрел на платок с какой-то дикой, затаенной надеждой.