ГОРЬКИЙ МАРМЕЛАД
ГОРЬКИЙ МАРМЕЛАД Глава 3. Девочка родилась в тихий январский рассвет, когда вся Мирия за окнами роддома была укутана пушистым, как вата, снегом. Снежинки медленно опускались на подоконник, а внизу, на проспекте, редкие утренние троллейбусы со скрежетом пускали искры из дуг. Антон стоял в палате повышенной комфортности, боясь даже вздохнуть. Ему казалось, что если он сделает резкое движение, то нарушит эту стерильную, пахнущую детским мылом тишину. В его руках был крошечный, тугой свёрток, из которого торчал смешной кроличий нос и пара заспанных глаз-щелочек. — Кира, — тихо сказала Маша с кровати. Её лицо было совсем бледным от усталости, тёмные круги залегли под глазами, но на губах играла та самая, бесстрашная студенческая улыбка. — Кира Антоновна. Смотри, Антошка, у неё твоё серьёзное личико. Будет строгой начальницей в нашем «Облаке». Будет чертежи у ленивых практикантов заворачивать. — Она будет самой счастливой, Машунь, — прошептал Антон, бережно прижимая свёрток к своей груди и чувствуя, как сквозь байковое одеяло пробивается частое, крошечное биение маленького сердца. — Мы для неё такой дом построим... Из стекла и солнца. Первый год пролетел в каком-то хмельном, счастливом тумане, где время измерялось не часами, а миллилитрами в бутылочке и сантиметрами в ростомере. Оказалось, что появление ребёнка не остановило их жизнь, а закрутило её с новой, бешеной силой. Антон переоборудовал один из просторных кабинетов бюро под детскую. Там появились манеж из светлого бука, гора гипоаллергенных шведских игрушек, кресло-качалка для Маши и радионяня, которая транслировала Машино тихое пение прямо на планерки ведущих архитекторов. Заказчики и крупные инвесторы Мирии искренне умилялись, когда во время презентации многомиллионного проекта загородного комплекса на заднем плане раздавалось требовательное «Агу!» или весёлый топот крошечных ножек в мягких пинетках. «Облако» стало не просто успешным бизнесом, оно стало живым, семейным организмом. Всё было так, как они мечтали в той съёмной однушке — без барьеров, легко, мармеладно. Первый звоночек прозвучал, когда Кире исполнилось четырнадцать месяцев. Был тёплый апрельский полдень. Маша сидела на мягком ковре в офисе и пыталась научить дочку собирать деревянную пирамидку. Кира, всегда бывшая очень спокойным, даже задумчивым ребёнком, потянулась к яркому синему колечку. Её маленькие пальчики уже почти коснулись дерева, как вдруг девочка замерла. Ручка обмякла. Синее колечко выскользнуло и с тихим стуком покатилось по паркету, остановившись у ножки стола. — Кирюш, лови, покатилось! — улыбнулась Маша, подталкивая игрушку обратно к дочке. Но девочка не повернула головы. Она смотрела в одну точку на стене — туда, где солнечный зайчик от паноранного окна дрожал на чертеже нового фасада. Маша позвала её по имени — раз, другой. Кира не отзывалась. Она выглядела так, будто её внезапно, одним нажатием кнопки, выключили из этого мира, оставив на ковре только маленькую, неподвижную оболочку. Это длилось секунд десять, не больше. Потом девочка глубоко вздохнула, сморгнула и снова потянулась к пирамидке, как ни в чём не бывало. Маша почувствовала, как вдоль позвоночника пробежал странный, неприятный холодок. Вечером дома, когда Кира уже спала в своей нежно-кремовой комнате среди нарисованных птиц, Маша рассказала об этом Антону. Они сидели на кухне, и Антон лениво перелистывал смету по закупке кровельных материалов. — Да ладно тебе, Машунь, — Антон обнял жену и поцеловал в макушку. — Задумался человек. Новая мысль в голову пришла. Ты сама, когда ландшафты свои чертишь, на часы не реагируешь, я могу три раза позвать. Вся в мать, творческая натура, архитектор растёт! Но через неделю это повторилось в парке. А ещё через две недели Кира, которая уже уверенно и весело топала по дорожкам, держась за пальцы родителей, вдруг споткнулась на абсолютно ровном месте. Она упала плашмя, как тряпичная кукла, даже не попытавшись выставить вперёд ручки, чтобы защитить лицо. Она не заплакала. Она