Часть II. Оккупация. 1941–1943.
Часть II. Оккупация. 1941–1943. Я сделал шаг, сменились декорации. Октябрь. Сорок первый. Дым и гарь. Я вижу — танки входят в город мой любимый, И свастика ползёт, как чёрный дым, На стены, окна, где вчера ещё стояли георгины. Мой Донецк — стал Сталино, Рабочий город, ставший лагерем и тюрьмами. Я слышу крики — и не в силах крикнуть, Я только вижу это — и давлюсь слезами. Ведут колонну. Мужчины. Женщины. Старики. Дети. Босые ноги — по ноябрьской грязи. Конвой орёт. Овчарки рвутся с привязи. А впереди — шурф шахты. Тишь. Калиновка. Четвёртая-бис. Ствол угольный — Семьдесят пять тысяч душ живых Столкнули в бездну — в ров бездонной штольни, А сверху — залпы. И молчанье. Крик затих. Я стою у края, гляжу в провал. Там — дети, чьи ладони пахли хлебной коркой, Там — матери, которых кто-то целовал, Там — шахтёры с угольной каёмкой. Я кричу — но сорок первый год не слышит. Катится слеза — но уходит в пустоту. Мой город — под сапогом фашистов. Мой город еле дышит. Но город мой — не встал на сторону врага. В подвалах — партизаны. В шахтах — тайный ход. Мальчишки, гранаты прячут, девочки — носят сводки. Мой Донбасс не сломлен. Мой упрямый род Сжимает кулаки — израненные, не сломленые.