ГЛУПЫЙ СТАРИК (3/4)
ГЛУПЫЙ СТАРИК (3/4) Влюбишься, и вот тебе любовь. Дар Божий! Так и есть. Да. – В том-то и дело, — согласился Никита и даже взглянул на сторожа внимательно и с удивлением — и как старику знать про любовь? — Любовь — это дар Божий. Ну, а если Бог отнял его, то мы-то что можем поделать? Мы ж сами ее не придумаем. При Божием упоминании сторож перекрестился с невнятной шепчущей молитовкой и снова со всем согласился: – Да-да. Нет-нет. Не придумаем, — он разровнял распушенную бороду, явно запнувшись на поиске следующей реплики. — Сами-то что мы можем? Любовь-то, она ж как цветок, отцвела красиво, да и завяла криво. Знать бы наперед, что она развеется по ветру, так и хранили б ее. Никита растер ладонями сонное лицо, потянулся, раскинул согнутые руки, распрямляя затекшие плечи и сталкивая друг с другом лопатки на спине. Наконец, уселся ровней и выдохнул — как выбросил наболевшее вон. – В каком смысле? — до него не сразу дошли слова собеседника. — Что вы имеете ввиду, когда говорите «по ветру»? – Да нет, нет. Эт я так — для словца, — дал заднюю старик, напустив на себя смущенный вид. — Оно ж так выходит: любовь-то Божья, а сердце-то человечье. Вот оно-то и расточает. То рассердится, то осудит. Так и выветрит всю любовь. Эт завсегда так, со всяким случается. Да-а. Никита взглянул на старика с уважением — была в его словах своя правда. – А как вы? — заинтересовался он уже жизнью Федора Михеича. — Тоже разводились? Старик, не ожидавший настолько личного вопроса, даже опешил, но быстро собрался, потому как опытным он был собеседником: – Мы-то? А как жешь? Мы-то с бабкой моей… Ой, бабка, — вспомнив о супруге он сложил руки замочком на животе и с едва уловимой улыбкой уставился под ноги притуманенным взглядом, какой бывает у задумавшегося или погрузившегося в воспоминания человека. Наконец, налюбовавшись памятными образами всласть, продолжил: — Разводились. Да-а. И много раз! До обеда разводимся, а пообедаем — и обратно сводимся. И так бывало, частенько мы, пока дети не пошли. Да. А потом некогда стало. Все, думаем, развестись бы, да когда ж тут? Да. Солнце, наконец, прорвало линию горизонта, и небо просветлело, почти внезапно, вдруг натянулось чистой голубой поволокой, какою ему предстояло украшать весь этот день. – Дотерпели… Вот и конец ночи, — блаженно вздохнул Федор Михеич, приметив начало дня. — Как мы с бабкой. Терпим, терпим. И так оно… Да. Никита тоже вздохнул, но тягостно, от того, что натыкался в мыслях на противоречия. – Если только терпением жить, так это не жена, а партнер какой-то, — заключил он вслух. – Да! Да… Это не по-людски, — подтвердил старик. — Одним терпением — так эт мука какая-то. Без прощения-то и шагу не ступнуть. Да. Хошь терпеть — не серчай, а хошь любить — прощай. Да-а. – Имеете ввиду прощать недостатки? Да нет у нее особых недостатков. По крайней мере таких, которые я бы назвал критичными, — попробовал Никита сделать вывод из стариковского сумбура, задумался и повел плечом: — Но, и тогда это будет не любовь. Приятельство, не более.