ГЛУПЫЙ СТАРИК (1/4)
ГЛУПЫЙ СТАРИК (1/4) Пришло и Никите время разводиться: чувство влюбленности они с женою давно уж расточили на мелкие склоки и смотрели друг на друга не видя, как глядят на мебель в квартире. И все бы ничего — друзья и родня поддерживали предстоящее расставанье, видели, что бытуют они порознь, и что разлепились их души. Но мучил Никиту вопрос венчания — оно ведь навсегда. И пусть не шибко был он парнем церковным, да все ж венчание… Связывало оно, как «навсегдашняя» колодка, и будто между супругами цепь неразрывная и тяжелая навешивалась, как та, что болтается на набережной вместо ограждения. Местный батюшка, который их соединил, отнекивался, говорил, что не существует «развенчаний», вроде это ход в одну сторону. И венцов с них не снимал. Искать правды Никита умчался в ближайший монастырь, там, как говорили, местный духовник — мудрый наставник и строгой жизни монах. Вот, как скажет, так пусть и будет. Ранняя электричка, которые хаживали в то время только для развоза дачников по их рабочим фазендам, промчалась мимо монастыря в полшестого утра. «Поклонилась» она и этому полустанку. Никита сошел, поезд двинулся дальше, оставив парня в сумерках и тишине. Монастырь красиво вжился в окружающий лес, так естественно, что казался частью природного ландшафта, затянутого сизой утренней дымкой, смягчающей сонные ночные тени. Узкой тропкой Никита добрался до запертых монастырских ворот, подергал ручку входной двери и прочитал расписание, закрепленное на стене монастырской крепости. Время работы — с восьми утра. Однако, дверь отворилась с тяжелым металлическим скрипом, и к Никите вышел низкорослый белобородый старик в сильно истертой и не раз уж стиранной, еще, видимо, советской, телогрейке и белой ситцевой кепке на совершенно лысой голове. Поздоровались. – Монастырь пока закрыт, ишо не время, — доложил с улыбкою старик, оказавшийся сторожем на входных дверях. — Но он откроется, как будет время. Сельские старики — это особенный вид людей. Принадлежат они уходящей эпохе, хотя частью ее уже и не являются. А все ж, как-то неуловимо, остаточно, духом чуются они как тени безвозвратно ушедшей старины, в которую теперь можно заглянуть, только всматриваясь в их теплые глаза, украшенные непрестанно-улыбчивыми морщинками. Сторож, покряхтывая и искоса поглядывая на Никиту, уселся на скамью под монастырской стеной. Присел и Никита. Звали сторожа Федором Михеичем, и, как всякий старик, он рад был молча, без собеседника, просидеть на скамье хоть целый день, внимательно вглядываясь в знакомый и примелькавшийся за многие годы пейзаж. Но и рад был собеседнику, с которым мог запросто, да к тому и насладительно весьма, провести день до вечера. И не важно, кто беседу станет вести, а кто слушать. Потому как главное в этом дне — просто жить. И то, слава Богу за все, что было и что есть. А живем. Что еще надо-ть? – Ужо и утро, — заметил Федор Михеич, глядя на розовое небо сощуренными до щелочек глазами, завсегда приготовленными для улыбки. Поразмыслив и покосившись на молчаливого собеседника,