Их товарищи. Люди из того же отряда, из того же общежития, с которыми завтра идти на ра...
Их товарищи. Люди из того же отряда, из того же общежития, с которыми завтра идти на работу и послезавтра сидеть за одним столом в столовой. Темы они выбирали сами. Говорили о совести — той, «от которой невозможно убежать, в отличие от всего остального». О матерях, которые ждут. О том, что такое «нести ответственность» — и чем это отличается от «отбывать наказание». О том, как трудно сдержаться, когда очень хочется ответить. О вере — осторожно, без пафоса, часто своими, неотшлифованными словами. И это было сильнее любой подготовленной лекции. Потому что одно дело, когда о покаянии говорит приезжий человек в рясе, которому вечером ехать домой. И совсем другое — когда об этом говорит тот, кто останется здесь. «Знаю, чего стоит выйти к микрофону перед своими и говорить о собственных ошибках, — сказал благочинный, закрывая Чтения. — Куда легче отсидеться в зале. Сегодня здесь были сильные люди. И сидели они не за этим столом — они сидели в зале и выходили к микрофону». Отдельным и, по отзывам участников, одним из самых запоминающихся эпизодов стал рассказ из предания. Речь зашла о древнем предании: Моисей, спустившись с горы Синай, разбил скрижали — каменные плиты с заповедями, — увидев, что народ уже всё нарушил, поклонившись тельцу-идолу. Потом были даны новые, целые, и их положили в ковчег, в самое святое место. А что сделали с осколками? Осколки положили туда же. В ковчег. Рядом с целыми скрижалями. Разбитое хранили в святая святых наравне с неразбитым. «Ваша жизнь разбита — многие из вас знают это лучше, чем я могу объяснить. Что-то разлетелось на куски: семья, здоровье, доверие людей, которые вас любили, годы. Что-то склеится, что-то уже нет. Но нигде — ни в одной нормальной вере, ни в одном честном человеческом сердце — не сказано, что разбитое подлежит выбросу». По сути, это была та же мысль, что и в празднике Воздвижения, только сказанная на другом языке: Бог не гнушается ни орудием казни, ни осколками. Для зала, где половина людей считает себя списанной, это оказалось важнее любых призывов. Завершая Чтения, благочинный сделал то, чего от священника в такой ситуации ждут меньше всего: отказался просить людей «измениться». «Больших решений не бывает. Точнее, они бывают, но ничего не стоят. Человек может ночью, в тоске, поклясться начать новую жизнь — и забыть к обеду. Такие клятвы даются легко именно потому, что ничего не стоят». Вместо этого он предложил три конкретные вещи — маленькие, выполнимые в течение недели. Первое. Одно письмо — тому, перед кем виноват, или тому, кто ждёт. С единственным условием: в письме не должно быть ни одной просьбы. Ни денег, ни передачи, ни упрёка «почему не пишешь». Только «прости» — если есть за что. И «как ты?» — по-настоящему, с интересом к ответу. Второе. Одно промолчание. Один раз за неделю, когда очень захочется ответить, — не ответить. Не из страха, а как человек, который может, но решил не делать. Третье. Один честный вечер — двадцать минут без разговоров и без экрана, с тремя вопросами к себе: во что я на самом деле верю, когда мне плохо; что говорит совесть, когда я её не глушу; за что в моей сегодняшней жизни отвечаю лично я — и больше никто. «Великие развороты в жизни человека совершаются не в героические минуты. Они совершаются в мелочах. Каждый день. Тихо. Без свидетелей и без аплодисментов». Сотрудникам учреждений — а в зале были и они — в этот день тоже сказали слово, которое звучит нечасто: «Каждый день видеть человеческое падение и не очерстветь — задача не легче той, о которой я говорю осуждённым». А последняя мысль обоих выступлений была одна и та же. У человека можно забрать свободу передвижения. Имущество. Работу. Привычный круг. Право решать, где ночевать. Всё это у собравшихся в залах уже забрали — на то и приговор. Но есть вещь, которую не изымают при обыске, не теряют при этапировании, не проигрывают и не пропивают. Право решать, кем ты будешь внутри этих обстоятельств.