Пустой зал и полное сердце
Пустой зал и полное сердце Из дневника тюремного священника Вячеслава Малова Вчера снова приехал в свой Исправительный центр №3, что в Шумаши. «Свой» — говорю без всякой натяжки: за время служения эти стены, эта дорога, эти лица стали частью жизни. Едешь и уже знаешь, кто встретит у входа, кто будет отводить глаза, а кто первым подойдёт под благословение. Народу в этот раз собралось немного. Многих отпустили в город — исправительный центр тем и отличается от колонии, что человек здесь уже наполовину на свободе: работает, ходит по улицам, дышит обычным воздухом. И это правильно, это хорошо. Но священнику, чего греха таить, всегда чуть-чуть грустно смотреть на полупустой зал. Хотя... Вспомнилось: «Где двое или трое собраны во имя Моё, там Я посреди них». Не сказано ведь — где сто. Сказано — где двое или трое. Рассказывал о пророке Илии. О человеке, который в эпоху всеобщего отступничества остался один — буквально один — и кричал Богу: «Остался я один, и моей души ищут». А Господь ему отвечал: нет, не один ты, есть ещё семь тысяч, не преклонивших колена перед Ваалом. Просто ты их не видишь. Вот удивительная вещь: сидим в исправительном центре, за окном август, людей — горстка, и вдруг этот древний текст оказывается про них. Про то, что человеку часто кажется: он один, все от него отвернулись, жизнь сломана, и никому до него нет дела. А на самом деле — есть семь тысяч. И есть Тот, Кто говорит с тобой не в буре, не в землетрясении, не в огне, а в «гласе хлада тонка» — в веянии тихого ветра. Слушали внимательно. Знаете, в местах лишения свободы вообще слушают иначе, чем на воле. Там у людей мало иллюзий. Там сразу чувствуют, говоришь ты по бумажке или от сердца. После беседы послужили водосвятный молебен. Люблю этот чин — в нём столько света. Крест погружается в воду, и обыкновенная вода становится святыней. Разве это не образ всего, ради чего мы здесь? Обыкновенный человек, оступившийся, оступавшийся не раз, — и Господь погружается в его жизнь, и жизнь освящается. Кропил, а они подставляли лица — как дети, честное слово. Взрослые, битые жизнью мужчины, с татуировками, с судьбами, о которых лучше не спрашивать, — и вот они жмурятся под каплями святой воды и улыбаются. Уже собирался уходить, когда один из подопечных подошёл. Помялся, как это всегда бывает, и попросил: — Батюшка, а можно ещё литию заупокойную? По моим... Конечно, можно. Как же нельзя. И мы послужили. И вот тут стало совсем тихо. Потому что нет ничего тяжелее, чем хоронить и поминать из-за решётки. Не успел проститься. Не смог прийти на кладбище. Не сказал того, что должен был сказать. Эта боль не лечится ничем, кроме молитвы. «Со святыми упокой...» Стояли, опустив головы. Кто-то крестился неумело, кто-то просто молчал. И в этом молчании было больше веры, чем в иных многолюдных службах. Ехал обратно и думал: вот, вроде бы, ничего особенного. Мало людей, короткая беседа, молебен, лития. Отчёт писать не о чем. А по сути — человек попросил помолиться о своих усопших. Значит, у него есть любовь. Значит, сердце живо. Значит, всё не зря. Пророк Илия думал, что остался один. А их было семь тысяч. Слава Богу за всё.