Один день тюремного священника
Один день тюремного священника Начинаем рубрику "Один день тюремного священника". Будем размещать письма тюремных священников, которые делятся своими рассказами о посещении заключённых (имена изменены). Вот рассказ отца Сергия из Свердловской области. Утро начинается раньше, чем встаёт солнце. Когда я выезжаю из дома, город ещё спит, окутанный сизой дымкой, а фонари роняют на дорогу жёлтые круги света. В машине тихо — только шуршат шины да тикают мысли. Я еду к тем, кого многие предпочли бы забыть. Колония встречает меня привычно: лязг металла, проверка документов, тяжёлый взгляд видеокамер. КПП, ещё КПП, потом длинный коридор с гулким эхом шагов. За спиной с грохотом закрывается дверь — и этот звук каждый раз отзывается где-то внутри. Для меня он временный. Для них — нет. Сначала иду в храм. Да, здесь, за тремя рядами колючей проволоки, есть свой храм — небольшой, с самодельным иконостасом. Иконы писал Андрей, отбывающий срок за то, о чём он теперь говорит со слезами. Раньше его руки умели только разрушать. Теперь — создают красоту. Я зажигаю лампаду, и в полумраке тёплый огонёк словно отодвигает тьму чуть дальше. — Батюшка, благословите... Это Сергей. Высокий, с татуированными пальцами и удивительно детскими глазами. Он подходит первым, как всегда. Полгода назад он не верил ни во что — «отсидел своё и точка». А потом умерла его мать. Он не успел попросить прощения, не успел сказать главного. И вот тогда, в самую чёрную ночь своей жизни, он впервые в жизни заплакал и пришёл ко мне. «Я её каждый день в молитве поминаю, — говорит он. — Хоть так с ней говорю». И я понимаю: вот оно. Ради одного этого человека стоило приехать. Начинается исповедь. Очередь небольшая, но каждый — это целая вселенная боли. Один убил по пьяни и теперь не может смотреть на собственные руки. Другой обокрал стариков и до сих пор пытается понять, как дошёл до этого. Третий просто молчит, и слёзы текут сами, без слов — иногда это и есть самая глубокая исповедь. Я слушаю. Не сужу — судить не моё дело, для этого есть закон и Господь. Моё дело — быть рядом. Напомнить, что даже здесь, в этих стенах, человек остаётся человеком, и для Бога он не «осуждённый по статье», а заблудшая, но любимая овца. После службы — беседы. Кто-то спрашивает о вере, кто-то — просто хочет, чтобы его выслушали, ведь часто это всё, чего человеку не хватало всю жизнь. Молодой паренёк, почти мальчишка, спрашивает с дрожью в голосе: «А меня Бог простит? После всего?» Я смотрю в эти глаза и говорю то, во что верю всем сердцем: «Прости себя сам — это бывает труднее всего. А Бог уже давно тебя ждёт. Вспомни разбойника, который первым вошёл в рай — прямо с креста, в последнюю минуту». В обед — короткая передышка. Чай из термоса в маленькой комнатке. Иногда сюда заходит начальник отряда — человек суровый, повидавший всякое. Однажды он сказал мне: «Знаете, батюшка, после того как вы стали приезжать, драк меньше стало. И глаза у некоторых другие». Я не приписываю это себе. Это работа не моя — Божия. Я лишь приношу сюда тоненькую свечку, а уж разгорается она сама. Потом снова коридоры, снова камеры — иду к тем, кто не может прийти сам. В медчасти лежит старик, доживающий свой срок и, кажется, свою жизнь. Он почти не говорит, но когда я читаю молитву, его сухие губы беззвучно повторяют слова. Он причащается. Лицо его светлеет. Возможно, я вижу его в последний раз — и это причастие станет напутствием в вечность. День клонится к вечеру. Снова КПП, снова лязг дверей — теперь они открываются передо мной, выпускают меня на свободу. Я выхожу, вдыхаю холодный воздух полной грудью и оглядываюсь на серые здания за колючей проволокой. Там остаются мои прихожане. Самые, может быть, искренние из всех, что у меня есть. Потому что здесь не молятся «для вида» — здесь приходят к Богу, дойдя до самого дна, когда отнято всё, кроме надежды.