Вы нам писали...
Вы нам писали... Здравствуйте, дорогие сотрудники миссии. Обещал вам написать ещё на Пасху, а сел только сейчас. Не ругайте. Вы просили рассказать «один день», а я всё думал, какой выбрать, потому что они вроде бы все одинаковые, а вроде бы и ни одного похожего. Возьму прошлый четверг. Он был обычный, только снег пошёл первый раз. Встал в половине шестого. Матушка ещё спала, я тихонько собрал сумку с вечера, а утром только термос налил. Термос у меня старый, советский, с отбитой крышкой, его мне один из ребят в колонии подклеил прошлой зимой эпоксидкой. Держится до сих пор. Вот вам и первое чудо дня, если хотите. Машина, конечно, не завелась. Аккумулятор у меня как я сам: в мороз думает долго. Сосед Михаил Петрович вышел в тапках, прикурили. Он меня уже лет пять так выручает и каждый раз говорит: «Батюшка, помолитесь там за моего, чтоб не попал никуда». Его сыну двадцать два. Молюсь. К восьми был на КПП. Всё как всегда: телефон в ячейку, сумку на досмотр. Дежурный новый, молоденький, долго вертел в руках коробочку с запасными Дарами и спрашивает: «А это что?» Я объясняю. Он покраснел, извинился, хотя извиняться было не за что, человек службу несёт. Потом, уже когда я выходил вечером, он меня догнал и спросил, можно ли крестить ребёнка, если они с женой не венчаны. Можно, говорю. Приезжайте. Записал ему телефон храма на пропуске, другой бумаги не нашлось. Молебен у нас в девять, в храме при колонии. Храм маленький, его сами осуждённые строили лет пятнадцать назад, ещё до меня. Иконостас резал один человек, который тут сидел за убийство. Он давно освободился, говорят, живёт где-то под Москвой, столярничает. Я его ни разу не видел, а каждый день смотрю на его работу. Там на Царских вратах у Благовещения у архангела крыло чуть кривое, видно, что резал не мастер, а человек, который учился прямо на этой двери. Мне это крыло дороже любой фабричной позолоты. Пришло человек четырнадцать. Обычно двенадцать-пятнадцать, на праздники больше. Читал у меня Сергей, он в отряде за старшего по храму. Читает хорошо, только ударения ставит по-своему, «Богородице Дево, ра́дуйся» у него всегда немного с вызовом получается. Я уже не поправляю. Господь разберёт. После молебна исповедь. Про исповедь писать, сами понимаете, ничего не могу и не буду. Скажу только, что один человек в тот день впервые за одиннадцать лет заплакал. Это он мне сам потом сказал, уже не на исповеди, а когда чай пили: «Батюшка, я думал, у меня это всё высохло». Не высохло. Потом у меня был Витя. Вите пятьдесят два года, и он хочет креститься. Мы с ним разговариваем с весны. Он долго ко мне присматривался, сначала приходил просто посидеть в тепле, потом стал задавать вопросы, и всё больше такие, на которые я сам не знаю ответа. Например: «А если я не чувствую, что раскаялся, а только знаю, что надо, это считается?» Я ему сказал, что, по-моему, считается, и что я сам часто только знаю, а не чувствую. Он очень удивился, что у священника так бывает. Крестить будем на Рождество, если Бог даст и начальство разрешит. Крестным попросил быть Сергея. Сергей ходил потом весь день важный. В обед заходил в медчасть. Там лежит парнишка, Денис, девятнадцать лет, первая ходка. Он со мной полгода не разговаривал, а один раз при всех послал так, что даже конвойный крякнул. А в четверг сам попросил, чтобы я зашёл. Лежит с температурой, худой, и говорит: «Вы маме моей можете написать? Мне стыдно ей самому». Я спрашиваю: а что написать-то? Он долго молчал, потом говорит: «Напишите, что я в церковь хожу». Я говорю: Денис, ты же не ходишь. Он отвернулся к стене: «Ну так я приду». Пришёл в субботу, кстати. Стоял у самой двери и ушёл раньше всех, но пришёл. Маме я написал. Честно написал, что приходит. Она ответила, письмо у меня, оно на тетрадном листке в клеточку, и там больше зачёркнутого, чем написанного. Между этим всем — бумажная работа, куда без неё. Заявки на литературу, список на причастие, кто-то просит молитвослов крупным шрифтом, кто-то Евангелие на татарском (есть у нас и такие,