делаешь, а я порой боюсь, что недостаточно это ценю…
делаешь, а я порой боюсь, что недостаточно это ценю… Голос свекрови дрогнул — искусно, вовремя, будто по нотам. Гости растроганно закивали, кто-то поднёс платок к глазам. Валентина Павловна, сидевшая среди подруг, смотрела на Свету тёплой улыбкой сообщницы, уверенная, что никто, кроме неё, эту улыбку не расшифрует. Света слушала, не двигаясь, держа бокал в руке. Внутри было спокойно — все чувства уже были прожиты заранее, там, в больничном коридоре, на холодном пластиковом стуле. Она поднялась медленно, поставила бокал на стол, и голос её прозвучал ровно, без крика, но так, что за столом мгновенно всё стихло. — То есть денежки вам мои по душе пришлись? Придётся отвыкать, — сказала она, глядя прямо в глаза свекрови. Тишина упала на стол тяжёлым покрывалом. Тамара Витальевна побледнела, бокал в её руке дрогнул, вино плеснуло на скатерть красным пятном. — Света, что ты… — начал Сергей, растерянно глядя то на жену, то на мать. — Я всё слышала, — продолжила Света, не отводя взгляда. — В коридоре клиники, за дверью кабинета. Как вы с Валентиной Павловной обсуждали, сколько ещё месяцев «протянуть историю с давлением». Как смеялись над тем, какая я доверчивая. Как делили мои деньги. Гости замерли. Кто-то из подруг свекрови ахнул, прикрыв рот рукой. Валентина Павловна вдруг очень заинтересовалась содержимым своей тарелки. — Ты… ты неправильно поняла, — залепетала Тамара Витальевна, голос её потерял привычную уверенность, стал тонким, дребезжащим. — Ты не могла ничего расслышать… — Я расслышала достаточно, — Света говорила спокойно, но каждое слово падало на стол тяжело, как камень в воду. — Вы не больны. Или больны настолько, насколько выгодно, чтобы я продолжала платить. Мне не жалко было бы денег, попроси вы честно. Но вы предпочли обман. И смех за моей спиной. Сергей смотрел на мать так, будто видел её впервые, — в глазах его читалась горькая правда, которую он, кажется, давно чувствовал, но боялся признать. Подруги Тамары Витальевны переглядывались растерянно, не зная, куда деть глаза. Одна из них, в жемчужных серьгах, поднялась и подошла к свекрови, обняла её за плечи. — Томочка, милая, держись, — запричитала она, будто речь шла о похоронах. — Мы с тобой, что бы ни случилось. Вот, возьми цветы, я специально несла для сегодняшнего вечера… Другая, порывшись в сумочке, извлекла небольшую коробочку и, путаясь в словах, протянула его свекрови, будто извиняясь за чужую жестокость. Третья бормотала, промакивая глаза салфеткой: — Болеет человек, а тут такое обвинение при всех… Света смотрела на эту сцену — сочувствие, обращённое не по адресу, жалость, льющаяся не на неё, а на ту, кто годами обманывал, — и в груди шевельнулось нечто похожее на горький смех. Люди готовы были поверить во что угодно, лишь бы не признавать, что человек, которого они любили, мог оказаться расчётливым. — Я не обвиняю просто так, — сказала она тихо, но твёрдо, обращаясь уже ко всем сразу. — Я слышала своими ушами. И я больше не буду за это платить. Она села, взяла Сергея за руку — он сидел бледный, молчаливый, но не отдёрнул ладонь, наоборот, сжал её пальцы крепче. Вечер был испорчен. Гости расходились неловко, торопливо, бормоча дежурные пожелания, стараясь не встречаться взглядом ни со Светой, ни с притихшей, поникшей Тамарой Витальевной. Валентина Павловна ушла первой, не попрощавшись ни с кем, будто надеялась раствориться в вечернем воздухе прежде, чем кто-нибудь спросит её напрямую. Дома, когда за окном уже стемнело, Света рассказала Сергею всё — по порядку, без утайки: разговор за дверью кабинета, смех, слова про «дурочку», годы платежей за выдуманные болезни. Сергей слушал молча, опустив голову, потирая переносицу — жест, появлявшийся у него всегда, когда внутри шла тяжёлая борьба с собой. — Я не знал, — сказал он наконец, глухо. — Подозревал, что мама преувеличивает, любит внимание. Но чтобы так, специально, со сговором… — Я тоже не хотела верить, — призналась Света. — Поэтому и молчала столько времени.