— То есть ты извиняешься не за то, что двенадцать лет выдавал мои деньги за свои, — мед...
— То есть ты извиняешься не за то, что двенадцать лет выдавал мои деньги за свои, — медленно сказала она. — А за то, что я это показала. — Да не цепляйся ты к словам! — Я не цепляюсь. Я уточняю. — Вер, ну мы взрослые люди. — Он развёл руками. — Какая разница, кто платит, если живём вместе? Зачем это выносить? В субботу, кстати, у Люськи день рождения. Поедем, помиримся со всеми, всё забудется. — И совершенно машинально, привычно, как двенадцать лет подряд, протянул через стол ладонь. — Ты карту дай, я цветы возьму и коньяк. Ладонь лежала на клеёнке. Открытая. Как в воскресенье лежала ладонь свёкра с ключами. Вера посмотрела на эту руку и поняла, что сейчас решается не про машину, не про квартиру и даже не про Славу. — Нет, — сказала она. — Что «нет»? — Карту не дам. И к Люсе не поеду. — Из-за трёх тысяч?! — Не из-за трёх тысяч. Я тебе переведу, сколько скажешь, и на подарок, и на такси. Но карту я тебе больше не дам никогда. Ни у калитки, ни в магазине, ни при куме. Потому что двенадцать лет мы это делали не для того, чтобы тебе было удобно платить. А для того, чтобы всем казалось, что платишь ты. Вот в этом я больше не участвую. Слава долго молчал. Потом сказал единственное, что ещё мог сказать: — Значит, гордость тебе дороже семьи. — Значит, — согласилась Вера. Сумку он собрал в тот же вечер. Не скандалил, даже дверью не хлопнул — аккуратно сложил ботинки в пакет, чтобы не пачкать. У порога обернулся. — Одумаешься — звони. — Ты тоже. Через месяц позвонила Нина Егоровна. Начала издалека, про давление и про то, что огурцы в этом году не задались. — Вер, ты бы его забрала, а? Ну сколько можно. — Он взрослый человек, Нина Егоровна. Захочет — придёт. — Да ты пойми, он же дома сидит! — не выдержала свекровь. — Я ему говорю: Слава, объект-то твой когда закончится? А он: мам, заказчик тянет. Я говорю: Слава, я на пенсию хлеб покупаю и лекарства, а ты мне четвёртый месяц... — Она осеклась. — Четвёртый месяц, — повторила Вера. — Я не в том смысле. — Я поняла, в каком. — Он же мужик, Вера. Ему тяжело. — Ему тяжело, — согласилась Вера. — И мне двенадцать лет было тяжело. Только про меня тостов никто не говорил. Свёкор позвонил отдельно, недели через две. Подышал в трубку и сказал: — Верочка. Ты, это... папку забери. Она у меня в серванте лежит. Я её больше не читаю. — Заберу. — И вот ещё что. — Пауза. — Ванная-то хорошая получилась. Плитка светлая. Нина каждый день радуется. — На здоровье, Пётр Афанасьевич. Больше он ничего не сказал, но и «мы тебе всё дали» тоже больше не говорил. Кредит на цех банку одобрили в конце августа. Печь привезли в сентябре, тестомес — через неделю, и Вера впервые за три года смогла взять два больших заказа на одну субботу. Машина осталась стоять во дворе, ключи Слава оставил на тумбочке в прихожей; переоформлять ничего не стали — куплена в браке, значит общая, и оба это знали. В сентябре к ней в цех пришла Люся. Просто пришла, в халате поверх футболки, и сказала, что если нужны руки — она умеет и месить, и упаковывать, и вообще ей надоело мыть зелень за всех. — А Гена что? — А Гена калитку доделал, — сказала Люся. — В августе. Представляешь, доделал. Слава иногда звонит. Спрашивает, как дела, рассказывает, что заказчик наконец рассчитался, что присматривает съёмное поближе к объекту. Иногда в голосе слышно, что он ждёт, когда она скажет «приезжай». Вера не говорит. — Мам, — спросила как-то Настя, — а если он вернётся? Пустишь? — Не знаю, — честно сказала Вера. — Может, и пущу. — Мам! — Пущу или нет — это ещё посмотрим. А вот карту я ему у калитки больше не отдам. Никогда. В духовке пикнуло. Вера надела прихватку и пошла доставать коржи. Автор: Tetok. Net