Утром надо было собирать детей, делать бутерброды, проверять форму, искать Лёшину втору...
Утром надо было собирать детей, делать бутерброды, проверять форму, искать Лёшину вторую варежку. Жизнь почему-то продолжалась совершенно обычно, хотя у Ирины внутри всё было как после большой ссоры: тяжело, пусто и очень ясно. Максим появился через два дня. Уже без матери. Позвонил в дверь, потому что нового ключа у него так и не было. Ирина открыла, но цепочку не сняла. — Ты что, теперь меня вообще домой не пустишь? — Пущу поговорить. Только без крика. — Я за вещами. — Хорошо. Она сняла цепочку и отошла. Максим прошёл в спальню, достал спортивную сумку и начал складывать рубашки. — Мама говорит, что ты специально хочешь нас рассорить. — Я не хочу вас рассорить. — Тогда отдай ключ. — Нет. — То есть ты вообще не готова уступать? — Я уступала год. — Чего ты добиваешься? — Чтобы человек звонил перед тем, как прийти. — Она моя мать! — А я твоя жена. Настя и Лёша твои дети. Почему нам всем надо подстраиваться под то, что твоей маме захотелось в семь утра проверить холодильник? Максим дёрнул молнию сумки. — Ты всё переворачиваешь. — Нет. Я уже наоборот перестала переворачивать. Я называю то, что происходит, как есть. — Ну и живи тогда одна. — Я не одна. Я с детьми. Эта фраза его задела. — Детей не настраивай против меня. — Я их вообще в это не втягиваю. Это ты два дня не звонил Насте. — Я был злой. — Она не виновата, что ты злой. Максим ничего не ответил. Забрал сумку и ушёл. Следующую неделю он жил у матери. Потом ещё одну. Иногда приезжал забрать детей на несколько часов, но домой не заходил. С Ириной общался коротко, почти официально. Разговор о ключе он больше не начинал, зато Галина Петровна написала ей длинное сообщение о том, что Ирина «разваливает семью» и «делает из сына чужого человека». Ирина не ответила. Через две недели Максим позвонил вечером. — Может, хватит уже? — Чего именно? — Этой ерунды. Я домой хочу. — Возвращайся. Он даже замолчал от неожиданности. — В смысле? — В прямом. Возвращайся. У тебя будет ключ. У твоей мамы — нет. Она приходит в гости после звонка. Если мы дома и нам удобно — открываем. Если неудобно — договариваемся на другой день. — Опять ты за своё. — А ты думал, условие исчезло? — Это моя мать. Я не буду ставить её перед дверью как чужую. — Тогда не возвращайся. — Ты хоть понимаешь, что дети без отца живут? — Понимаю. А ты понимаешь, что сам ушёл? — Потому что ты меня выгнала! — Нет. Я предложила выбрать, как мы будем жить. Ты собрал вещи и ушёл к маме. — Ну и прекрасно, — резко сказал он. — Тогда живи со своим замком. Ирина положила трубку. Через несколько дней она сама собрала самое необходимое детям и уехала к своим родителям. Не потому, что Максим мог выгнать её — квартира была куплена в браке, и она это прекрасно знала. Просто ей надо было на время оказаться в месте, где не ждёшь очередного визита и не слушаешь, как дети спрашивают, почему папа опять не ночует дома. Перед отъездом она написала Максиму: «У тебя есть месяц. Не чтобы выбрать между мной и мамой. Чтобы решить, готов ли ты жить с женой и детьми как отдельная семья. Если через месяц всё останется так же, я подаю на развод». Ответ пришёл почти сразу. «Не дави на меня». Ирина ничего больше писать не стала. У родителей ей тоже было непросто. Мать старалась не задавать лишних вопросов, но каждый вечер всё равно смотрела на дочь так, будто ждала новостей. Отец один раз предложил поговорить с Максимом «по-мужски», и Ирина сразу отказалась. Ей не нужен был новый семейный совет с участием родителей с обеих сторон. Она как раз от этого и устала. Дети скучали по дому. Настя спрашивала, можно ли забрать из своей комнаты настольную лампу и книги, Лёша просил игрушечную железную дорогу. Ирина дважды ездила в квартиру, когда Максим был на работе. Каждый раз она замечала, что там почти ничего не изменилось. Его кружка стояла у раковины, куртка висела на привычном крючке, а на полке в ванной появилась новая упаковка мыла, которое всегда покупала Галина Петровна. Похоже, свекровь теперь