Лариса Дмитриевна посмотрела на сына так, будто ожидала от него чего угодно, кроме этих...
Лариса Дмитриевна посмотрела на сына так, будто ожидала от него чего угодно, кроме этих слов. — То есть ты тоже меня выгоняешь? — Я не выгоняю тебя из твоего дома. Ты сама его сдала. — Потому что хотела заработать! Вам, между прочим, потом помогать! Света горько усмехнулась. — Конечно. Сначала поселиться у нас бесплатно, потом объявить это помощью. — Света, — коротко сказал Олег, не оборачиваясь. Не в осуждение, а скорее чтобы не раздувать новую волну. Потом снова посмотрел на мать. — Мам, ты здесь жить не будешь. Лариса Дмитриевна побледнела. — Ты это серьёзно? — Да. — Ради неё? — Ради нас. И потому что это нормально — спрашивать людей, прежде чем к ним переезжать. — Я не «люди»! Я твоя мать! — Поэтому я сейчас помогу тебе найти гостиницу или съёмную комнату. Но здесь ты не остаёшься. Лариса Дмитриевна начала говорить быстро, срываясь на крик: про неблагодарность, про сто тысяч на ипотеку, про то, что жена «обкрутила» сына, про одиночество, про чужих квартирантов, которые теперь живут лучше неё. Она перечисляла всё, что когда-либо сделала для Олега, словно предъявляла длинную долговую ведомость. Олег слушал молча, потом достал телефон. — Я вызываю такси. — Не смей! — Мам, хватит. — Ты меня на улицу выставишь? — В гостиницу. Я оплачу первые две ночи, если надо. Завтра решишь, что делать с квартирой. — Я договор подписала! — Тогда снимешь себе жильё на деньги от аренды. Эта фраза почти дословно повторяла то, что полчаса назад сказала Света. И, возможно, именно поэтому Лариса Дмитриевна окончательно поняла: сын действительно не собирается её спасать от последствий собственного решения. Она села на диван и заплакала. Не театрально громко, а по-настоящему — от обиды, злости и страха потерять привычную власть. Свете даже стало на секунду жалко её. Всё-таки шестьдесят лет, одна, муж умер давно, сын единственный. Но жалость не отменяла того, что женщина сама сдала своё жильё ради прибыли, заранее решив, что чужой диван принадлежит ей по праву родства. Олег молча собрал вещи обратно в чемодан. Поднял халаты, рейтузы, книги, тапки. Лариса Дмитриевна сначала не помогала. Потом всё же стала запихивать одежду резкими движениями. — Не надо мои вещи лапать, — бросила она Свете, когда та подняла с пола полотенце. Света положила его на диван. Через двадцать минут приехало такси. Олег вынес первый чемодан в подъезд, потом второй. На третьем Лариса Дмитриевна вдруг вцепилась в ручку. — Я не поеду. — Мам. — Не поеду. Пусть твоя жена сама меня выкидывает, раз такая хозяйка. Олег посмотрел на неё тяжело. — Не делай хуже. — Куда уж хуже? Сын родную мать выставляет. — Мама, ты сама создала эту ситуацию. — Конечно. Теперь я во всём виновата. — В этом — да. Лариса Дмитриевна отдёрнула руку так, будто он её ударил. Потом подняла сумку, надела пальто и вышла в коридор. Уже у двери обернулась к Свете. — Ты думаешь, победила? Такие жёны долго не держатся. Сегодня мать выгнала, завтра мужа выгонишь. Света ответила спокойно: — Я никого не выгоняю из собственного дома. Это вы всё время путаете. Свекровь фыркнула и ушла. Олег закрыл дверь. Несколько секунд они со Светой стояли молча среди ещё не убранного беспорядка. Потом он устало сел на край дивана. — Ты её правда опрокинула вместе с чемоданом? Света посмотрела на него. — Она на нём сидела и не вставала. Я потянула. — Понятно. — Ты сердишься? Олег подумал. — Я сержусь на весь этот вечер. На неё. На себя. На то, что опять дошло до такого. На тебя тоже немного — можно было не тянуть чемодан с человеком сверху. — Можно было. Но я тогда уже кипела. — Я понимаю. Он помолчал и добавил: — Но в главном ты права. Она не могла так сделать. Света села рядом. Впервые за весь вечер усталость накрыла её полностью. Хотелось не спорить, не доказывать, а просто лечь и закрыть глаза. — Ты знал, что она собирается сдавать квартиру?