Следующие десять минут прошли как в ускоренной съёмке. Катя помогала складывать одежду,...
Следующие десять минут прошли как в ускоренной съёмке. Катя помогала складывать одежду, бельё, зарядки, лекарства. Матвей тем временем стоял в коридоре, следя, чтобы Олег не пришёл в себя слишком рано и не рванул снова. Олег уже шевелился, стонал, ругался сквозь зубы, обещал всем «это припомнить», но сил для новой драки у него явно не было. Марина успела вытащить из шкафа ещё одну сумку, взяла ноутбук, украшения, коробку с ключами, папку с ипотечными бумагами. В какой-то момент она зашла на кухню и увидела кастрюлю с почти готовым супом, мясо на доске, распахнутый холодильник и отпечаток вмятины там, где кулак Олега пришёлся по двери. От этой бытовой нелепости её снова затрясло. Уехала она к Кате — не потому, что некуда было больше, а потому что так было быстрее. У родителей в другом конце города не нашлось бы сразу места, да и мать Марина не хотела пугать среди ночи. Всю дорогу в машине она сидела молча, сжимая в руках папку с документами, и только когда Катя на светофоре тихо спросила: «Он раньше поднимал руку?» — честно ответила: — Нет. Но теперь уже какая разница. Первую ночь Марина почти не спала. Телефон разрывался от сообщений. Сначала Олег писал зло: «Ты охренела», «Вернись домой», «Матвей ответит». Потом тон резко менялся: «Марин, прости», «Я сорвался», «Ты меня довела», «Я не хотел». Потом снова злость. Эта смесь угроз, оправданий и жалости к себе только ещё яснее показывала, с кем она прожила четыре года. Не с надёжным семейным мужчиной. А с человеком, для которого она оставалась удобной ровно до тех пор, пока не ставила жёсткую границу. На следующий день Марина поехала в травмпункт — не из-за серьёзных повреждений, а чтобы зафиксировать синяк на предплечье и всё случившееся. Потом написала заявление участковому. Катя была рядом всё время, Матвей ездил за ней как молчаливая стена. Олег к вечеру уже стоял под Катиным домом. Писал, звонил, караулил у подъезда. Пришлось вызывать полицию. И тогда Марина впервые увидела его не страшным, а жалким: распухшая кисть, измятое лицо, заискивающий тон при участковом и то отчаянное недоумение человека, который привык считать жену своей территорией, а теперь не понимал, почему территория вышла из-под контроля. Развод не случился за неделю. Олег сначала клялся, что всё понял и никого прописывать не собирался. Потом плакал в трубку, потом присылал аудио с извинениями, потом давил через мать: «Ну погорячился мужик, с кем не бывает». Мать Олега звонила Марине дважды и оба раза начинала одинаково — с жалоб на тяжёлую жизнь и на то, как она, неблагодарная, разрушает семью из-за родни. После второго разговора Марина просто сбросила вызов и заблокировала номер. Для неё всё уже было решено не в тот момент, когда Олег предложил прописать Гришу. И даже не в тот, когда сказал ей убираться. А в секунду, когда его кулак полетел в её лицо. Дальше началась тяжёлая, скучная, изматывающая часть катастрофы — юристы, документы, раздел имущества, подсчёты. Квартира была куплена в браке, машина тоже. Ипотеку оформляли на двоих, хотя Олег позже пытался уверять, что «основные деньги тянул он». Но выписки, переводы, справки о доходах быстро показали, что Марина вкладывалась не меньше. Она уже жила у родителей, перебравшись к ним после двух недель у Кати, и каждый новый документ воспринимала как маленький шов на рваной ране. Болезненно, но необходимо. Олег вёл себя неровно. То снова умолял о встрече, приходил с цветами к её работе, то впадал в злость и писал, что она делает из него чудовище ради квартиры. Однажды он подкараулил её у офиса и шипящим голосом сказал: — Ты же понимаешь, что без меня всё равно не вывезешь. Кому ты нужна со своей принципиальностью? Марина тогда впервые посмотрела на него без страха. — Лучше одна, чем с человеком, который ради своей родни готов ударить жену. Он побледнел и отошёл. Наверное, потому, что впервые услышал о себе формулировку без смягчений.