С лета. Июль, август, сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь, январь. Семь месяцев. Они за ...
С лета. Июль, август, сентябрь, октябрь, ноябрь, декабрь, январь. Семь месяцев. Они за это время виделись раз двенадцать. Были на дне рождения у Полины. Ходили вместе в театр. Женя приезжала к ним на дачу в сентябре, ела её пирог с яблоками и хвалила корочку. - Ты ела мой пирог, - сказала Ирина. - Что? - В сентябре. Ты приехала на дачу. Ела мой пирог. И знала. Женя потёрла переносицу. Этот жест Ирина знала двадцать лет: так Женя делала, когда не находила слов. В институте, когда завалила экзамен. На свадьбе Ирины, когда произносила тост и расплакалась. Сейчас. - Я не знала, как сказать. - Открыть рот. Произнести слова. - Ир, ты не понимаешь. Я думала, может, это пройдёт. Может, он сам бросит. Я не хотела тебе делать больно. - А сейчас мне не больно? Женя молчала. За соседним столом девушка смеялась в телефон, и этот смех звучал как из другого мира. - Откуда ты узнала? - спросила Ирина. - Увидела их. Случайно. В августе, возле торгового центра на Тверской. Они шли рядом, и он держал её за руку. Держал за руку. Костя никогда не держал Ирину за руку на улице. Говорил, что это неудобно, руки потеют. Тринадцать лет брака, и ни разу. - Ты могла позвонить мне в тот же вечер. - Я позвонила ему. Ирина моргнула. Потом ещё раз. - Ты позвонила Косте? - Да. Я сказала ему, что видела. Сказала, что если он не прекратит, я расскажу тебе сама. - И что он? - Он сказал, что это не то, что я думаю. Что они просто коллеги. Что я всё неправильно поняла. - А ты поверила. - Нет. Но я подумала, что если скажу тебе, ты уйдёшь от него. А Полина... Мне казалось, что ради Полины можно подождать. Что он одумается. Ирина встала. Надела пальто. Шарф. Перчатки. Левую, потом правую. Каждое движение отдельное, как будто она собирала себя по частям. - Ир, подожди. - Ты решала за меня. Семь месяцев. Ты решала, что мне знать, а что нет. Как будто я ребёнок. - Я хотела как лучше. - Все всегда хотят как лучше. Она вышла из кофейни и пошла по переулку, не оглядываясь. Холод обжёг щёки. Пальцы в перчатках дрожали, но не от мороза. Дома было тихо. Полина у бабушки до вечера, Костя ещё не вернулся. Ирина разделась, прошла на кухню, включила свет. Всё было как всегда: посуда в сушилке, крошки на столе, магнитик с Крита на холодильнике. Они купили его три года назад, в последний совместный отпуск. После Крита никуда не ездили: то денег нет, то Полина болеет, то Костя «завален работой». Она достала блокнот. Обычный, в клетку, из которого вырывала листочки для списка продуктов. Села за стол и начала писать. Не план. Не обвинения. Просто факты, как она их видела. Алёна. С лета. Сто сорок семь сообщений. «Скучаю. Завтра?» Спортзал, к Лёхе. Левый поворот вместо правого. Женя. Знала с августа. Видела их на Тверской. Позвонила ему, не мне. Семь месяцев. Пирог. Театр. День рождения Полины. Она перечитала написанное. Почерк был ровный, спокойный. Как конспект на лекции. Ирина закрыла блокнот и убрала его в ящик стола, под стопку квитанций. Потом открыла ноутбук и набрала в поисковике: «адвокат по семейным делам, консультация». Адвоката звали Тамара Викторовна. Кабинет на Маросейке, третий этаж, без лифта. Ирина поднялась по лестнице и чуть задохнулась: не от подъёма, а от запаха. Старый дом пах деревом и чем-то сладким, как сушёные яблоки. Тамара Викторовна оказалась женщиной лет пятидесяти пяти, с короткой стрижкой и крупными серьгами из бирюзы. На столе стоял стакан с карандашами и фотография кота. - Рассказывайте, - сказала она. Голос был низкий, спокойный, как у ведущей ночного радио. Ирина рассказала. Всё: переписку, Женю, «спортзал», левый поворот. Тамара Викторовна слушала, не перебивая. Только один раз кивнула, когда Ирина сказала про Полину. - Дочери десять? - Почти одиннадцать. - Квартира чья? - Моя. От бабушки. Мы там прописаны все трое, но собственность моя. - Это упрощает. Имущество нажитое есть совместное? - Машина. И дача, мы её вместе покупали. Оформлена на него. - Будем разбираться. Вы хотите развод или пока думаете?